РЕИНКРОМСАЦИЯ
(В прошлой жизни я была ящеркой)
Ящерка ты моя, не отраженная в зеркалах.
Поле, всю память залившее мне травою.
Ветер, пыль на сухих губах,
и солнце, глубокое в белом, над головою.
Говорят, возродиться в теле людском есть бо-ольшая честь.
И что-то я этой чести не замечаю.
Там — теряла хвост, а здесь — всю душу теряю.
Боль такая… К тому же, нечего есть.
Ну, с голоду ты пока что не умерла.
А в зеркалах трава у нее под ногами.
Ящерки, пыль… Иль кто-то шутит над нами?
Что-то халтурят с персоной моей зеркала!
ИСПОВЕДЬ
Жизнь моя, как ты смела пройти?
Я прожить-то тебя не успела.
Отлетела душа от тела
и болтается метрах в шести.
Я была студенткой университета.
Быть не может. Нет, было. Студенткой была.
Не туда куда-то свернула планета,
и не ко времени я умерла.
Пять лет отучившись, я стала тантристкой.
И с Шивой осталась наедине.
Была такой нежной, была такой близкой
улыбка его и светила мне.
Влюбилась. Был в сангхе своим человеком,
он Шивой и сам в энной степени был.
Прикоснулся ладонью к усталым векам,
утолил мой наивный любовный пыл.
Жизнь моя, ты была хороша.
На столе две чёрных гортензии.
Но чтоб на пол упасть не дыша,
извини, ещё нет лицензии.
Жизнь моя, ты была хороша.
На столе в стакане камелия.
Только на пол упасть не дыша,
извини, пока не умею я.
МЕЖДУ ЖИЗНЯМИ
Вокзал или концлагерь. И стоят
в километровой очереди люди.
И номер шариковой ручкой на ладони.
И озабоченность на лицах: сколько лет
дадут прожить, и как умрёшь,
и будет ли жилплощадь.
И я стою, порядок соблюдая,
и на вопрос свой номер называю,
и отвечаю, как пройти в буфет.
И безразличны мне буфет и номер.
Уже почти безумная от страха,
чтоб нас какой-нибудь
ошибкой канцелярской
не разбросали в разные века,
ладони стискиваю исступлённо
и поднимаю к потолку лицо.
«Звала, любовь? Я здесь.
Да здесь, куда я денусь?»
И смотрит на меня вокзальный нищий,
у памятника Ленину сидящий,
и с холодком в груди я понимаю,
что памятник его с энтузиазмом,
и суета вокзальная, и мука —
лишь обрамление любимых черт…
И думаю я с неуместным смехом:
в какой монете
приносят милостыню здесь.
Он ничего не просит, он — Хранитель Кепки
Великого Вождя, и старая ушанка,
у ног его лежащая уныло,
такая же деталь парадного мундира,
как камергерский ключ.
И женский голос с металлическим оттенком
звучит, перекрывая шум вокзальный:
«За пятой дверью вечность номер восемь.
Все, к ней приговорённые, пройдите.
Опаздывает скорый номер сорок семь.»
Далёкий потолок, на нём аляповато
изображён парад, а может, крестный ход.
В изнеможении глаза я закрываю.
«Ну, потерпи, любовь. Уже совсем немного,
ты хочешь ободрить, а чем не знаешь.
Ведь ты уже пятьсот сороковая.»
И синий номер на ладони потной
меняет и меняет очертанья,
как на табло часов.
«А мне, ты думаешь, легко работать нищим?
Бросают что ни попадя в ушанку —
ей-богу, хочется им в рожу дать!
Ты стой себе и ни о чём плохом не думай,
ты видишь, я здесь свой,
в чинах, хотя и небольших.
С кем надо я уже договорился.
Ну, не положена нам встреча в этой жизни,
так ведь закон на то и существует,
чтоб обходить его — бочком-бочком, а карма —
неписаный, а тоже ведь закон.»
И морщит потолок твоя улыбка,
и носогубная насмешливая складка
проходит трещиной через плафон.
Пожалуйста, любимый, осторожней!
Ведь здесь внизу и так не протолкнёшься,
так что же будет, если ты обрушишь
к нам этих правоверных с потолка?!
Смеёшься ты, ложится сеть морщинок
на кожу смуглую, и я смотрю, любуясь:
твоя светящаяся некрасивость
сильнее красоты притягивает взгляд.
«Всё в норме, жизнь. Они — порядочные люди:
в начало очереди не полезут,
пристроятся тихохонько назад.»
«Да как же будут жить они, подумай:
без памяти, без детства, без родных!
Ты в мир пустил людей, не знающих, откуда…»
«Как так не знающих! В графе «место рожденья»
напишут: «Потолок московского вокзала».
А большинство не помнит и того.
Да ты за них, любовь, не беспокойся:
они ведь здесь свои, не то что мы с тобой.
Недаром с потолка смотрели — поднабрались
и опыта, и знаний.»
Вдруг чей-то вопль заполнил зал вокзальный:
Пятьсот двадцатый! Кто пятьсот двадцатый?
А ты подсказываешь мне, понизив голос:
«Ведь это ты, любовь.»
Что? Я? Ах, да, конечно, я…
Вот этот гражданин здесь был,
а шляпа не стояла! —
Мне кажется, что всё это звучало,
всё было…
Вот, пятьсот двадцатый номер, подтвердите!
При чём здесь буква «б»,
при чём тут номер два?
Кричат, шумят… Зачем они к небытию стремятся?
«Природа очереди такова:
вперёд себя не пропускать другого,
за смертью ли, за гречкой ли стоят.»
И очередь поводит дружно носом:
«Какой божественный сейчас повеял запах!»
«Ведь это… Быть не может! Это гречка с мясом!
Вдруг принесли в буфет?», «Ах, не шутите!
Там только кофе, да и тот подёрнут ряской!»
И я шепчу, не очень понимая:
«Порос кувшинками, как озеро лесное.
Пронизан солнцем…»
«Жизнь, ты бредишь!» — «Брежу. Кто ты?»
«Я? Нищий, жизнь. И жаден я как нищий
до каждой капли жизни, капли солнца.
Сидим себе с вождём, два истукана,
и слушаем, как ты шумишь вокруг
и как ревут твои водопроводы.»
«Не жизнь…»
«Да почему же? Та же жизнь,
лишь потолок вокзальный
надвинут на глаза.
А рисовать вслепую —
занятье дохлое, вот я и не рисую.
И чем здесь рисовать? Карандаша-то нет?»
И на вихры твои моя рука ложится —
рука, висящая вдоль тела неподвижно.
«Спасибо, жизнь. Да ладно, я привычный.
Вот только душно здесь, так душно, что… И эти
расшаркались ногами по ушам!»
Неумолима в нарисованном движеньи,
держа в руках плакаты и иконы,
идёт колонна с потолка на стену.
И даже марш вдали чуть слышно зазвучал.
Как будто бы снаружи наподдали
в сердцах ногой по зданию вокзала,
пошёл вращаться зал.
Как вспыхнул гнев, так и угас — внезапно.
Устало улыбнувшись, ты махнул рукой:
«Пусть побеснуются, а то уж застоялись.
Пусть всё идёт к чертям —
потом придёт обратно.
Маршрут знакомый — надо освежить.
Любовь не выход, только передышка.
Как говорил Остап: автомобиль не…
Да всё равно. Иди ко мне, любовь.
Иди ко мне.»
Бумажным силуэтом
с раскинутыми широко руками
меня к тебе несёт как-будто ветром,
и по земной ещё привычке думать,
я думаю: «Откуда ветер здесь?»
И ромбы пола промелькнули сбоку.
Вокзал, вагон, и за окном вагонным
сменяются леса поля, деревни,
потом опять леса, мосты, мельканье.
И остановка. Тишина, перрон.
Ты вышел покурить.
Горит фонарь сквозь листья,
зелёный луч запутался в ветвях.
Закуриваешь ты, сутуло
склоняешься над спичкой,
её рукой от ветра прикрывая,
на целый миг выхватывает пламя
из тьмы ночной, весенней и блаженной,
твоё лицо — начало всех начал.
