Почти у всех есть свои любимые книги. И на протяжении жизни предпочтения могут меняться. Так случилось и у меня. Но ту, самую первую, я не забуду никогда. И это не сказки и не советская литература для детей, как можно было бы предположить. Это книга польской писательницы Наталии Роллечек «Деревянные четки», за которую автора прозвали «польским Диккенсом».
Появилась она у нас дома, когда мне было лет шесть. Я уже умела читать, и читала все подряд, если мне было интересно. Кажется, издание предназначалось старшему школьному возрасту, но я на это особо не обращала внимания.
В нее входили три повести, объединенные общими героинями – сестрами-подростками Наталией и Луцией. Девочки росли в очень бедной семье, где не хватало денег даже на самое необходимое. А старшая сестра Луция еще и болела туберкулезом. В первой повести – «Милосердие» — рассказывалось о том, как сестры жили на каникулах у некоей баронессы, которая занималась благотворительностью, и как их там всячески унижали, напоминая, что взяли сюда из милости. Во второй, «Клуб молодых полек», Луция вступает в некий кружок для девушек из рабочего класса, основанный филантропкой Кристиной. Но очень быстро выясняется, что филантропия эта только показная.
Наконец, в третьей повести, «Деревянные четки», которая, собственно, и дала название всему сборнику, мать отправляет 14-летнюю Наталию пожить к своей сестре, но та как раз собирается замуж и не может оставить девочку у себя. Так Таля оказывается в приюте при женском францисканском монастыре. Поскольку обитель существует только на пожертвования, условия в приюте ужасные: воспитанниц кормят практически одним хлебом, нет горячей воды, и проч. Да еще заставляют вставать в пять утра, без конца молиться и выполнять трудовые обязанности, которые подросткам нередко не по силам. За малейшие нарушения следуют физические наказания…
Понятия не имею, почему книжка так меня зацепила. К моей жизни история про бедных девочек не имела никакого отношения. Там рассказывалось про капиталистическую Польшу 30-х годов прошлого столетия. А у нас был тогда социалистический СССР, и я была единственным ребенком во вполне благополучной семье, где по крайней мере на еду средств точно хватало.
Но, может, «виноват» оказался как раз этот контраст. Роллечек описывала ужасы явно не вымышленные, автобиографические, которых не было в моей собственной жизни. И еще там описывались отношения – между воспитанницами приюта, между девочками и монахинями, отношения в закрытом, почти изолированном женско-девичьем коллективе. Я ощущала себя одной из них – воспитанниц приюта, с которыми творили несправедливости.
Особенностью книги было то, что в ней много говорилось о религии. Именно из нее я узнала о некоторых святых, молитвах и религиозных текстах. Потом мама рассказывала, что я стала молиться Богу, видимо, повторяя те молитвы, о которых прочла в книге. А поскольку в Советском Союзе такое не приветствовалось, «Деревянные четки», которые я постоянно перечитывала, убрали подальше от меня на верхние антресоли, до которых я не могла дотянуться даже со стула, и обещали вернуть в сентябре, когда я пойду в первый класс. Наверное, решили, что я тогда стану сознательнее.
Книгу мне действительно вернули, и я перечитывала ее еще бесчисленное количество раз. Из послесловия узнала о том, что у «Деревянных четок» есть продолжение под названием «Избранницы». Я очень хотела его прочесть, но в стране был дефицит всего, в том числе и книг. Когда я уже была подростком, «Избранницы» вдруг обнаружились в местной общественной библиотеке. Папа даже написал записку с просьбой позволить выкупить книжку или заменить ее другими изданиями из дома. Но мне отказали, мотивировав это тем, что такие предложения им уже неоднократно делали и это не в их правилах.
Много лет спустя я просто скачала «Избранниц» из сети. Произведения Роллечек тогда уже стали для меня чем-то ностальгическим. Возможно, сейчас я не увлеклась бы этими книгами так сильно, отнеслась бы к их содержанию более отстраненно. Но память есть память. Кстати, почему-то к «Оливеру Твисту» реального Чарльза Диккенса подобной страсти у меня не наблюдалось. Но там речь шла вовсе о девятнадцатом столетии, которое казалось очень и очень далеким. А Роллечек описывала все-таки век двадцатый… Да и герои у нее были девочками, а не мальчиками.
Каково же было мое удивление, когда я выяснила, что Наталия Роллечек прожила более ста лет! Хотя ранние события ее жизни этому не слишком благоприятствовали.
Дед Наталии по матери слыл горьким пьяницей. Возможно, из-за этого четверо его сыновей родились слепыми. Двое мальчиков умерли в раннем детстве, а еще двое выжили и были отданы во львовскую школу для слепых, основанную меценатом графом Скарбеком.
Одним из преподавателей школы был ее выпускник, незрячий музыкант Юзеф Роллечек. Как-то на каникулы он сопровождал своих учеников домой, в курортный город Закопане. Там познакомился с сестрой мальчиков Геленой (у троих дочерей, в отличие от сыновей, со зрением все было в порядке). Они поженились. Жили в Кракове, Юзеф служил органистом в церкви иезуитов. В 1915 году у супругов родилась первая дочь Луция, в 1919-м – Наталия. Но жизнь их отца унесла свирепствовавшая тогда в Европе испанка.
Семья впала в нищету. Гелена выучилась на модистку, умела делать красивые и элегантные шляпки, но те плохо продавались, так как после Первой мировой войны в стране царила депрессия. Матери и дочерям порой не хватало даже на хлеб. Гелена вышла замуж во второй раз и вскоре родила третью дочь – Изабеллу. Отчим Наталии был прекрасным мастером-краснодеревщиком, но с работой ему не везло: стоило устроиться куда-нибудь на фабрику или завод, как через несколько месяцев его увольняли. Такие стояли времена на дворе. Гелена пыталась продавать свое рукоделие на улицах города, и это обычно являлось единственным доходом семьи.
Они не раз обращались в благотворительные организации, но никакой помощи толком не получали. Когда Луция стала старше, она несколько раз устраивалась на различные неквалифицированные работы, но из-за слабого здоровья и непростого характера ни на одной из них долго не продержалась.
В приюте Наталия пробыла два года. Затем она поступила в народную школу и получила среднее образование.
Во время оккупации в Кракове ей удалось спасти отчима, который после ранения (он являлся по военной специальности сапером)попал в госпиталь, откуда его собирались отправить прямиком в концлагерь. Наталия проникла в палату, где лежал отчим, надела на него украденные ею где-то плащ-палатку и сандалии и вывела из здания. На станции она дала взятку железнодорожникам, чтобы им позволили сесть в товарный вагон. К счастью, их никто не задержал.
В годы войны будущая писательница была связной польского Сопротивления — Армии Крайовой. Именно тогда она познакомилась с молодым работником каменоломни Каролем Юзефом Войтылой, который впоследствии стал папой Римским Иоанном Павлом II. Много лет спустя они с Наталией вновь встретились и вспомнили, как когда-то вместе ели пустую картошку из общей миски. Именно Иоанн Павел помог Наталии вернуть религиозную веру – после издевательств в приюте она стала убежденной атеисткой.
Трагично сложилась судьба Луции Роллечек – старшей сестры Наталии. Та устроилась работать в фотостудию и тоже занималась подпольной деятельностью. Один из коллег донес на нее. Молодую женщину отправили в концлагерь Равенсбрюк, где она умерла от туберкулеза. Наталия же подобной участи избежала, так как младшая сестра Иза заранее предупредила ее о готовящемся аресте. Средней Роллечек удалось спрятаться на время в Дрогобыче (ныне Львовская область). В 1945 году она описала все эти события в пьесе «Дом без стен», но цензура не пропустила ее в печать.
После войны Наталия Роллечек окончила университет и занялась литературной деятельностью. Самыми популярными ее произведениями стали «Деревянные четки» (1953) и «Избранницы» (1955). Однако из-под пера писательницы вышло еще много других творений. Это юмористический трехтомник «Любимая семейка и я» (1961-1966), повесть «Богатый князь» (1974), исторические романы «Великая и величайшая» (1979), «Селена, дочь Клеопатры» (1983), «Три царские дочери» (1987).
С мужем, экономистом Богумилом Коромбелем, Наталия вырастила двух сыновей. Она прожила очень долгую жизнь, скончавшись 8 июля 2019 года в возрасте ста лет.
Наталия Роллечек. Отрывок из повести «Деревянные четки»
Умывальней служил узенький коридорчик, соединявший спальню с клозетом, соседство которого давало себя знать удушливым, тошнотворным запахом. На скамейке у стены стояло пять жестяных мисок, напротив них находился один-единственный кран. Возле него, пища и переругиваясь, толпились девчонки. Приподнимаясь на цыпочки, они старались дотянуться до струйки воды, чтобы, чуть смочив лицо, вытереть затем грязь куском тряпки, который был у каждой под мышкой.
– Как же так? Здесь нет ни мыла, ни полотенца! – удивилась я, наивно полагая, что это просто какое-то недоразумение. Но тут же убедилась, что никакого недоразумения нет, равно как нет ни мыла, ни полотенца, что пяти жестяных мисок должно хватить на тридцать с лишним девочек, что ночью кусалось не одеяло, а многочисленное семейство различных насекомых, что изо дня в день надо будет подниматься в пять часов утра, садиться на койке и читать «Ангеле божий» и что в течение целого года я не смогу куда-либо вырваться отсюда.
Как только раздался звонок, девчонки быстро выбежали из коридорчика. Помимо воли, вытолкнутая ими оттуда, я вновь очутилась в спальне, но, видя, что одна из сирот закрывает умывальню на ключ, с отчаянием воскликнула:
– Пусти меня! Ведь я же не успела умыться!
– А мне какое дело?! Нужно было встать пораньше. Сестра Модеста велела мне закрыть на ключ. Теперь мы все спускаемся вниз.
Я выходила из спальни, когда ко мне подошла сестра Модеста.
– Наталья, возьми из чуланчика метлу и тряпку и убери лестницу, ведущую в спальню, а также коридор. Это будет твоей обязанностью.
Спустилась вниз, мысленно ругая себя за то, что не спросила, где же находится этот чуланчик. Но картина, которая предстала передо мною, сразу же все прояснила. Из тесной каморки под лестницей, бранясь и препираясь, девчонки выносили ведра, щетки, тряпки. Они разбегались со своими «трофеями» в разные стороны, и вскоре по всему зданию зашумела вода, выпускаемая из кранов. Наполнив ведра водой, они спешили к своими «обязанностям», то есть мчались в комнаты, коридоры, на лестницы, на чердак, в спальню, которые были распределены между ними для уборки. Утихли крики, ругань, отовсюду слышны были теперь только постукивание щеток да плеск воды.
Я растерянно осматривалась кругом, когда подошла сестра Модеста и набросилась на меня:
– Почему не убираешь?
– Да я… проше сестру… Мне не хватило ни ведра, ни тряпки.
– Всего этого достаточно, – безапелляционно заявила монахиня. – В следующий раз будешь вставать раньше и первой являться к чуланчику. Кто не выполнит свою «обязанность», тот не получит завтрака. Если бы ты пришла сюда вовремя, дежурная дала бы тебе все, что нужно.
Я знала, что монахиня лжет. Ведер, тазов и тряпок было всего лишь несколько – вдвое меньше, чем тех помещений, которые надо убирать. Однако я ничего не возразила и, перепуганная тем, что не получу завтрака, всхлипывая, покорно поплелась за сестрой Модестой. Та остановилась у порога и сказала более ласково:
– Сегодня я тебе еще прощаю. Иди в столовую и разлей кофе по кружкам. Посуда и половник – в буфете. Завтрак должен быть роздан перед молитвой.
Вместе с сестрой Модестой я принесла из кухни большую кастрюлю черного кофе и поднос с нарезанными ломтиками хлеба. Потом сестра Модеста ушла, и я осталась в столовой одна. Внимательно осмотрелась. При дневном свете комнатушка выглядела еще мрачнее, чем вчера вечером, когда я очутилась в ней впервые.
Два деревянных стола на козлах, четыре лавки – по две возле каждого стола, большущий буфет с громадным количеством перегородок, столик у окна и скамеечка у печи – все это было старым, ветхим, замызганным и того неопределенного цвета, какой имеет всякая рухлядь, а пахло почему-то щами и плесенью.
«Веселого и тут мало», – тяжело вздохнула я, собираясь приступить к разливанию кофе на порции. Разыскивая половник, я сунула голову в буфет и была крайне удивлена тем, что там лежали сваленные в кучу школьные ранцы, шарфы, передники, ложки, тарелки и кружки.
Вытащив кое-как из-под этой груды всевозможных вещей половник, я направилась к столу и… застыла на месте, как громом пораженная.
На подносе недоставало доброй половины нарезанного хлеба.
Прежде чем я успела сообразить, что же мне теперь делать, в столовую ворвались девчонки, а следом за ними вошла и сестра Модеста. Сироты грохнулись на колени и, устремив свои взгляды на поднос с хлебом, начали быстро-быстро бубнить молитву. Кончив петь «Утреннюет бо дух мой ко храму святому твоему…», орава голодных девчонок бросилась к столам.
– Наталья, раздай по ломтю хлеба!
Я раздала весь хлеб, имевшийся на подносе.
– А мы?! А нам?! – взвизгнуло несколько девочек, протягивая руки за хлебом, которого уже не было.
– Наверно, сама слопала? Воровка! – визжала остриженная наголо девчонка.
Сестра Модеста схватила меня за руку и, сильно встряхнув, повернула лицом к себе.
– Где хлеб?! – угрожающе прошипела она.
Я вырвалась из ее рук и, встав спиной к девчонкам, разразилась плачем. Столовая шумела. Девчонки, которым не хватило хлеба, орали: «Свинья!» Я плакала всё громче и громче, а та, которая украла хлеб, сидела теперь за столом и, наверно, мысленно издевалась надо мной…
