Наша единственная встреча со знаменитым писателем Фазилем Искандером произошла в 80-х годах прошлого века. Мне тогда было 14 или 15 лет. При Троицком Доме учёных работал Клуб любителей литературы и истории, и они довольно часто приглашали выступить известных людей. Одним из них и стал Искандер.
К сожалению, я плохо помню само его выступление. Кажется, он зачитывал отрывки из «Детства Чика», удивительно смешные и трогательные.
После мероприятия мы с папой подошли к Фазилю Абдуловичу познакомиться. Когда он узнал, что я печатаюсь с 11 лет, то аж приподнял на лоб очки, демонстрируя удивление. Возможно, это был просто жест дружелюбия, но, так или иначе, писатель не проявил никакого высокомерия. Даже, кажется, обменялись контактами, но продолжения этот эпизод не имел.
Позднее я прочла и «Детство Чика», и «Сандро из Чегема», и другие произведения Искандера. Было понятно, что многие из них по крайней мере частично автобиографичны, что писатель вспоминает о своем детстве, о семье, о прошлом… И не только в прозе, но и в стихах.
Прошло много лет. И перечитывая Фазиля Искандера, которого вот уже десять лет нет с нами, я все больше осознаю, что без этих воспоминаний не было бы писателя. Без сельского дома в Абхазии, где он вырос, без парка, где молодежь танцует под радиолу, без храма под небесами… Там родилась та энергия, которая дала ему силы и вдохновение, чтобы он мог пройти свой путь.
Ирина Шлионская
Дедушкин дом
Да пребудут прибыток и сила
В том крестьянском дому до конца.
Его крыша меня приютила,
Не от неба – от бед оградила,
Без него моего нет лица.
Славлю балки его и стропила,
Как железо, тяжёлый каштан.
Червоточиной время точило
Его стены.
Войною когтило
Душу дома,
Да выжил чудила,
Хлебосол, балагур, великан!
Так пускай же огонь веселится,
Освещая могучие лица
Молчаливых, усталых мужчин.
Приспущены женщин ресницы,
Веретёна кружат. Золотится
Старый дедовский добрый камин.
Дым очажий во мне и поныне.
Он со мной. Он в крови у меня,
Обжитой, горьковатый и синий.
…Дом стоял на широкой хребтине,
Как седло на спине у коня.
Двор округлый, подобие чаши,
Алычою да сливой обсажен,
Под орешней раскидиста тень.
Мытый ливнями череп лошажий,
Он на кол на плетнёвый насажен,
Нахлобучен, надет набекрень.
Неба мало столетнему грабу.
Тянет яблоня мшистую лапу,
Ядра яблок бодают балкон.
По накрапу узнай, по накрапу
И на щёлканье, и на звон
Зрелый плод. Он румяней и круче.
Чаще в полдень звездою падучей
Детству под ноги рушится он.
Тёплый вечер и сумрак лиловый.
Блеют козы. Мычит корова.
К ней хозяйка подходит с ведром,
Осторожно ласкает имя,
Гладит тёплое, круглое вымя,
Протирает, как щёткой, хвостом.
Жадно пальцы сосцы зажали.
Зазвенели, потом зажужжали
Струйки синего молока.
…Я не знаю, что это значит:
Храп коня или лай собачий
Всё мне слышится издалека.
И когда мне теперь неуютно,
И какая-то горечь подспудно
Лезет горлом, сжимает виски,
Глядя в тёплую темень ночную,
Тихо-тихо сквозь зубы шепчу я:
– Милый дедушкин дом, помоги!
Помоги мне. Неужто напрасно?
Или чем-нибудь веку опасна
Родниковая ранняя рань?
Дай мне силы раздвинуть плечи,
Слово вымолвить по-человечьи,
Первородною свежестью грянь!
Абхазская осень
Дай бог такой вам осени, друзья!
Початки кукурузные грызя,
Мы у огня сидим.
Ленивый дым,
Закручиваясь, лезет в дымоход,
И, глядя на огонь, колдует кот.
Дрова трещат, и сыплются у ног,
Как с наковальни, яростные брызги.
Замызганный, широкобокий, низкий,
К огню придвинут чёрный чугунок.
Мы слушаем, как в чугунке торопко,
Уютно хлюпает пахучая похлёбка.
Золотозубая горою кукуруза
Навалена почти до потолка,
И наша кухня светится от груза
Початков, бронзовеющих слегка.
А тыквы уродились – чёрт-те что!
Таких, наверно, не видал никто:
Как будто сгрудились кабаньи туши,
Сюда на кухню забредя от стужи.
Они лежат вповалку на полу,
Глядишь – вот-вот захрюкают в углу.
И прежде чем варить их над огнём,
Те тыквы разрубают колуном.
Нанизанные на сырой шпагат,
На гвоздике у закопчённой дверцы,
Как ленты пулемётные, висят
Три связки перца.
Вот, до поры всю силу свою пряча,
Блестит в графине розовая чача.
А только рюмку опрокинешь в рот –
Ударит в грудь. Дыханье оборвёт.
И на секунду горла поперёк
Стоит, как раскаленный уголёк.
Над медленным огнем сидим. Глядим.
Желтеет пламя. Голубеет дым.
Мы не спешим. Мы пьём за чаркой чарку,
Как мёд густую, сладкую мачарку.
Вдруг – настежь дверь. И прямо из тумана –
Им хоть по снегу бегать босиком –
Ребята входят. Вёдрами каштаны
Несут с собой. И следом – ветер в дом.
Сейчас в лесу во всей осенней мощи
Багряные каштановые рощи.
…Огонь поленья лижет, языкат,
А в кухне запахам от запахов тесно.
Вином попахивает поздний виноград,
И виноградом – раннее вино.
В парке
Над парком гремит радиола,
Сзывая парней и девчат, –
Танцует вечерняя школа,
За поясом книжки торчат.
Здесь пришлый народ и окрестный
Плясать до упаду готов,
Здесь девочки с фабрики местной,
Матросы с торговых судов.
От страсти хрипит радиола.
Ботинки и туфли гремят.
В обнимку вечерняя школа
И кожобувной комбинат.
Хозяин портального крана –
Пускай не изысканный вид,
Но мелочь порой из кармана
Гусарскою шпорой звенит.
Случайный стоит посетитель,
Глядит, ошарашен и дик.
Застёгнутый наглухо китель.
Сапог антрацитовый шик.
Теряет он в топоте, в громе
Сознания трезвого нить.
Но некому в этом содоме
Тяжёлый портфель поручить.
А вот и знакомые лица.
Танцуют с военных времён.
Им боязно остановиться,
Им страшно лететь под уклон.
На шаткие доски настила
Из круга семьи и подруг
Войны центробежная сила
Их вбросила в бешеный круг.
Пора бы какую новинку,
К домашнему, что ли, теплу.
Но словно заело пластинку,
И некому сдвинуть иглу.
А впрочем, гремит радиола,
Ботинки и туфли гремят,
В обнимку вечерняя школа
И кожобувной комбинат.
Но вот я заметил в сторонке,
Кривляясь на узкой тропе,
С подружками рядом девчонка
Танцует сама по себе.
И в каждом движенье насмешка
И вызов небрежный судьбе,
Зелёная крепость орешка,
Уверенность, что ли, в себе.
Сияет глазастое чудо,
Которое не позабыть
И чёрт его знает, откуда
Её бесшабашная прыть!
Смеётся панамка, спадая
С летящих дождинок волос,
Смеётся осанка лихая,
Смеётся облупленный нос.
Как будто не крови томленье
Её пародийный протест,
А хочет найти поколенье
Свой голос, свой собственный жест.
Причина Бога
Когда сквозь звёздный мир, натужась,
Мы прорываемся подчас,
Пространственный и честный ужас,
Как в детстве, настигает нас.
Куда втекает эта млечность?
Что за созвездием Стрельца?
Где бесконечности конечность?
Что за конечностью конца?
Но беспредельные просторы
Рождают беспредельный страх.
И, как слепец рукой опоры,
Опоры ищем в небесах.
Тогда душевное здоровье
Всевышний возвращает нам.
Вселенная – его гнездовье,
В огнях далёких мощный храм!
И бездна не грозит, ощерясь,
И нам не страшно ничего.
Он так велик, что даже ересь
Живёт под куполом его.
Дом Бога высится над нами,
Мы в краткой радости земной
Защищены его стенами
От бесконечности дурной.
