* * *
Тонко синица тинькнет
На перепутье дня.
Если весь мир утихнет,
Ты не буди меня.
Лето свернулось в кокон
На годовой ночлег.
Синим квадратам окон
Снится из детства снег.
Пушкин
Вольной русской речи
Катится река.
Александр Сергеич,
Я – издалека.
Знаю из рассказов,
Писем и картин:
Вы – голубоглазый
Смуглый господин.
Воспеватель воли
И дитя до слёз
В русом ореоле
Вьющихся волос.
Пишут, что не шибко
Рослый – пять вершков.
Но хронист ошибся:
Вы на сто голов
Выше даже века,
Смявшего звезду…
Вот сирени ветка,
Как у Вас в саду.
Стало быть, пригожий
Этот райский сад
Оказался горше,
Чем Дантесов ад.
Не сломала срока
Магия камней:
Подчинились року
Ваши семь перстней.
Там, от Чёрной речки,
Обжигая лёд,
Вольной русской речи
В жилах кровь течёт.
Сиреневый снег
Восемь вечера, праздник окончен
По часам на штурвал-колесе –
Под казанской нахлынувшей ночью
К берегам отправляются все.
И плыву я усталой креветкой
В океане сверкающих мекк.
На мосту с голубою подсветкой –
Настоящий сиреневый снег!
Вспоминаю, на таинство глядя,
Не туманы в волшебных лесах,
А сирени в родном палисаде
И фиалки у дочки в глазах.
А у сына глаза с бирюзинкой
Озорной черноморской волны, –
Мне одну за одною картинки
Освещает фонарик луны.
Там и там собираю по горстке
Огоньки в драгоценный узор,
И на каждом моём перекрёстке –
Бирюзовый маяк-светофор.
Декабрьский блюз
Придека́брился город
В огневое манто.
Брошен холода ворох –
Я вдыхаю ментол.
Новогодняя ёлка –
Золотые шары –
Высоко-одинока
Под фатой мишуры.
Индевелые пальцы
Греет лампочек шарф.
Лица улиц в румянце
Фейерверков и фар.
В белоснежных ливреях
Разъезжаются сны.
Объянварится время
В циферблате луны.
И лёгкой поступью меж нами…
Мой поводырь, мой страж вечерний,
На всё про всё благослови!
Ты подавал мне, виночерпий,
Равно безумства и любви.
Но кто, уступка за уступкой,
Ведёт, беспечен и нелеп,
От опрокинутого кубка
До опрокинутых судеб?
Бегут, смеются, умирают,
Чертимы стрелками, круги.
Кто в круге новом отмеряет
Мои шаги, твои шаги?
Кто наблюдает шаг за шагом
Колёс вращательный рефлекс
И то, как зверь походкой шаткой,
Кровавя след, уходит в лес?
Над Камой белые туманы,
Печаль вмерзает в берега.
И лёгкой поступью меж нами
Идут снега, идут снега…
Папе
С дрожью входило, стирая черты
Время у тела в больничной постели.
До голубого безмолвья светлели
Папины синие прежде глаза.
Кто-то чужой на разрыве дышал,
Хищно змеились лиловые трубки.
В окна листом (или сизой голубкой?)
Папина билась душа: «Отпусти…»
И, неизбежному дверь отворя,
Утру молилась Святая Татьяна.
Падал вчерашний листок покаянно
На ослепительно-траурный снег.
В парке «Чёрное озеро»
В чёрном провале окна обнаружен фонарь,
Значит, пора мне со сцены домой возвращаться,
На перекрёстке вдогонку смеются паяцы,
Их не услышит мой маленький скорбный звонарь.
Дёргает вервии – нету покоя в пути.
Так, содрогаясь всем телом от звонов тревожных,
В белую арку войти и, себя подытожа,
Замкнутый круг расставанья опять обойти.
Чёрному озеру веря, луна проплыла.
Сколько счастливых ещё отражений осталось?
Мне бы дожить до зимы, это самая малость –
Белым-пребелым закроют его зеркала.
О, неурочные выдохи в мёртвой ночи!
Плески на озере, что вы сегодня солжёте?
На деревянную лавочку падает жёлудь…
Звякают в сумочке белой от дома ключи…
Милые руки – не надо другого кольца –
Только бы в вашем одном навсегда оказаться,
Звёздную книгу читать от письмён на форзаце
И до конца, до конца…
* * *
Читаю капли на стекле,
Дышу на светлые дорожки.
Автобус едет в декабре –
И тот пустой, и тот порожний.
Светает нехотя: невмочь
От сна оправиться природе.
И дольше века длится ночь,
Но всё же новый век приходит.
Из голубого забытья
Сочится в окна он и двери,
И оборачиваюсь я
На мрамор и венки империй.
А путь до горизонта бел –
Так пусто будет в мире целом,
Когда останусь не у дел
Я чёрной веточкой на белом.
А тот, кому она цвела,
Осиротевший и бездомный,
Сотрёт с холодного стекла
Письмо озябнувшей ладонью.
Байкал
Байкал баюкал и буянил,
бухтел, бурханил, барабанил,
многоголосый удэге.
Спускались горы мыть подошвы,
а чайки хлопали в ладоши,
смеясь на нашем языке.
Небесный омуль плыл высоко,
вращая умным жёлтым оком
у переносицы горы.
И триста рек несли дары –
доволен батюшка оброком:
готов калым для Ангары.
Пока шаманил с бубном кто-то,
открыв Ольхонские ворота,
дожди впечатались в гранит.
И мы карабкались по склону
непостижимого Ольхона
до запредельных пирамид.
Я, месяц мучась со спиною,
ступила в море ледяное,
сомкнув его над головой
три раза, как тому пристало,
и трижды море цвет меняло –
зелёный, серый, голубой.
Не разыгравшиеся нервы –
а разыгравшиеся нерпы
чудно крутились на волне.
И был весь мир потом в нирване:
туман валил, как пар из бани,
и я – забыла о спине.
Забыть ли этих дней теченье,
любовь камней и трав, свеченье
прозрачных донельзя глубин?
О месте силы древней веры
друг с другом так и спорят ветры –
сарма, култук и баргузин.
* * *
«Блаженная мати Матрона…»,
В платочек упрятав чело,
Сидит за тетрадкой влюблённо,
Не видя вокруг ничего.
Февраль застегнётся – и выйдет,
А март распахнёт облака, –
Она ничего не увидит
В содружестве стен-потолка.
Но что там, на донышке глаза,
Ни ты не ответишь, ни я.
Ползут по стене метастазы,
И блюдца в серванте звенят.
Окликнет чужое пространство,
Накроет её с головой, –
Испуганной птицей прекрасной
Ложится она на крыло.
Ах, мама, не дай им ответа,
Не верь чужеземцам, не верь, –
Уже вышивает на ветках
Пасхальницу новый апрель.
И будет яичко к обеду,
Кулич и тепла благодать.
А я непременно приеду…
Чтоб вскоре уехать опять.
Я верю: всё будет в порядке,
Как прежде, от сих и до сих,
Пока ты рисуешь в тетрадке
Молитвы о чадах своих.
28 февраля 2017
