Созвучие
Не плачу, не жалею, не зову,
мир уходящий всё равно вернётся,
ты снова упадешь в его траву,
глотнёшь воды из милого колодца.
Но прав поэт, родная красота
в грядущей жизни поменяет лики.
Трава зазеленеет, да не та,
мелькнут в воде совсем иные блики.
Есть в каждой нашей встрече древний зов
и тонкая печаль неузнаванья.
В нас это просыпается без слов,
всю суть твою пронзив до основанья,
когда, склоняясь к дорогим губам,
почуешь жар Божественного гнева
и то, что ты — обманутый Адам,
которого нашла в капусте Ева.
И приходя на землю каждый раз
из тишины, что спрятана за кадром,
соединяешь вечный праздник глаз
с есенинским прощаньем незакатным.
16 ноября
. . .
Клок сена —
зов пахучий лета
Упал на синий санный след.
Примета памятная эта
Во мне живет уж много лет.
Да, пара синих тонких лент
На весь великий белый свет
В душе струятся много лет,
Хотя чего там только нет.
Итак, чадящий сорок первый
На искореженной земле,
И снег,
торжественный,
безмерный,
За Волгой в маленьком селе.
Трусит седой Серко в тумане,
Качает длинной головой.
И пахнут, о, как пахнут сани
Блаженной летней муравой!
А в небе синий столб висящий,
Не дым войны —
но дым кизячный.
Да деревенская труба,
И снег, и сено с санным следом —
Как вековечная борьба
И неизменная победа.
1977
. . .
В памяти застрял светло и немо
Ласковый осколок тишины —
Синее саратовское небо
Самых первых месяцев войны.
Есть ещё там зарева полночные,
Огненные прочерки наверх
И барак соседский развороченный,
Точно в клочья порванный конверт.
Паровозный дым густой и черный,
Долгий путь,
налеты,
крики,
рвы.
А за Волгой вылетают пчёлы
Не из туч,
Из листьев, из травы.
Тихие цветочные пожары,
Жаркой дымкой сломанная даль…
Ничего прекраснее, пожалуй,
Никогда на свете не видал.
Что ещё?
Покос июньский помню,
Дальних молний частые броски.
Почтальон привозит прямо в поле
Призывные серые листки.
Медленно уходят полудети
В полутьму
с медовой полосы.
Тишина.
Над нами солнце светит,
А над ними сполохи грозы.
Небом этим, степью,
удивленьем,
Красотой,
упавшей в сердце мне
Я обязан маленькой деревне,
А выходит —
и большой войне.
С ними в грудь мою вошла Россия
Бабушкиной сказкой наяву
И косой тяжелой,
Что косила
Только что подросшую траву.
. . .
В молодые дни торопишь жадно
наслаждений резвого коня.
А под старость, путник безлошадный,
только руки греешь у огня.
Ничего они не удержали.
Потому в свой предзакатный час
повторяешь древние печали,
сказанные многими до нас.
Срок приходит — всё уходит в зиму,
словно флоксы в прошлогодний тлен,
Остаётся лишь невыразимость
Божества в потоке перемен.
Как оно вселилось, это чудо
в женщину, в цветок, в сиянье глаз?
И куда уходит из сосуда,
где свеча прекрасная зажглась?
Не дано нам ни поймать жар-птицу,
ни понять. И сколько ни грусти,
всё, чем вдох успеет насладиться,
с выдохом на волю отпусти.
Исподволь, свободно и случайно
в небесах кочуют облака,
а из сердца в сердце эта тайна —
женщины,
поэзии,
цветка.
Земля Шукшина
В березах беспокойно кружит
Гармошки хриплый говорок,
Усталый трактор степь утюжит,
И вьется серый прах дорог.
Земля родимая, ответь мне
Зачем, не ведая вины,
Не заживаются на свете
Твои любимые сыны?
Упал, ушел в траву с размаху,
И половины не скосив,
Большое сердце, как рубаху,
До дыр последних износив.
Гармошка захлебнулась глухо,
А ты, подняв дорожный дым,
Становишься для мертвых — пухом
И все суровее —
к живым.
Корни
И дух, и дых —
Родня по корню.
Душа, дыша, трепещет в нас,
Переболев, как в детстве корью,
Игрою слов, нарядом фраз.
И потому, чем дали мглистей,
Чем ближе осень, тем верней
Сквозь шорохи опавших листьев
Мы ловим шепоты корней.
1979
