Что касается литературных смыслов, очень многое зависело от жизни, в том числе и от государственной. «Оттепель», простоявшая несколько лет, породила целый поток книг и авторов, внутренняя свобода которых заключалась в том, что они захотели быть свободными от государства, вскормившего их. Правда в этих произведениях безусловно была, но она смешивалась с преувеличением, а во многих случаях — и с ложью. Тогда эта полуправда не смогла выйти за пределы литературы и не привела к демонтажу государства, но то, что её смыслы подготовили демонтаж СССР в 90-е годы, никто сегодня не оспаривает, даже дожившие до наших дней дней «дети Двадцатого съезда», также известные как «шестидесятники». Смыслы «оттепели», главный из которых: «частное выше общего и государственного», — оказались миной замедленного действия и проросли через десятилетия, став программой перестройки.
Центром для рождения движения новой генерации литераторов стал журнал «Юность», который в 1955 году возглавил Валентин Катаев, названный Евгением Евтушенко «крёстным отцом всех шестидесятников». Смыслы, транслируемые шестидесятниками, взывали к неофициальной, неидеологической (хотя, как оказалось впоследствии, именно эта общественная группировка была максимально идеологизированной и нетерпимой к чужому мнению), свободной стихии, и это подавалось как максимально искренняя позиция и эстетика. Певцы индивидуального: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава и другие, — удивительным образом сочетали в себе искренность и конъюнктуру (Евтушенко и Вознесенский, подававшие себя в 90-е годы как борцы с ненавистным режимом, отметились и в «лениниане» — первый, как известно, написал «Казанский университет» про студенческие годы вождя революции, а второй — «Лонжюмо»). Рождественский в прославлении советского начала, Ахмадулина в свободе самовыражения и Битов с Искандером в своих исканиях были, конечно, намного искреннее своих перечисленных ловких коллег по цеху.
Конечно, в 60-е годы была и другая генерация писателей, по своей одарённости и значительности нисколько не уступавшая шестидесятникам: в прозе — Константин Паустовский, Юрий Казаков, Владимир Тендряков, Вадим Кожевников, Владимир Дудинцев, Борис Васильев, Павел Нилин, Владимир Солоухин, Иван Ефремов, Сергей Залыгин (многие из них успешно продолжали своё писательское дело в 70-х и 80-х), в поэзии — Николай Тихонов, Александр Твардовский, Ярослав Смеляков, ранние Юрий Кузнецов и Николай Рубцов. Эти писатели осмысляли опыт войны и старались показать не только её героическую сторону, но и рассказывать о ней непарадным языком. О войне писали и К. Симонов, и Ю. Бондарев, и В. Быков, и В. Богомолов, и многие другие талантливые авторы. Но одновременно с этим у диссидентствующей части советских литераторов возникает стремление показать войну с неприглядной стороны. Владимир Войнович с 1963 по 1969 год пишет свою ставшую знаменитой книгу-анекдот про войну «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», в конце концов, приведшую автора после публикации опуса на Западе к высылке из СССР в 1980 году.
В 60-е года страна ещё дышала романтикой, люди ездили «за туманом и за запахом тайги», участвовали в великих стройках (Братская ГЭС, Белоярская АЭС и другие). Шли напряжённые дискуссии о том, что лучше и нужнее для страны и человека: физика или лирика? Западники увлекались Фолкнером и особенно Хемингуэем, мэнээсы и работники заводских КБ носили такие же свитера, как американский писатель. Одновременно с этим всё большее число людей начинали интересоваться своими историческими и духовными корнями, создаётся ВООПИК, получает известность творчество восходящей звезды национально ориентированной живописи Ильи Глазунова. Корневой импульс уловил и воплотил в своих текстах Владимир Солоухин, создавший свои ставшие знаменитыми «Письма из Русского музея» (1966), «Чёрные доски» (1968). Однако крупных литературных героев, за которыми бы шли люди и которые были бы выразителями национальных смыслов, не появилось. Тогдашняя партийная власть не увлеклась, вслед за интеллигенцией, поисками национальных корней и смыслов.
Одна её часть пребывала в плену марксистских партийных догм, другая, несмотря на свертывание «оттепели», внутренне тяготела к западным ценностям. Позволю себе обратиться к воспоминаниям моего отца Юрия Михайловича Ключникова, филолога, поэта и переводчика, получившего второе высшее образование на факультете журналистики в Высшей Партийной Школе (ВПШ) в Москве, как раз на стыке эпох Хрущёва и Брежнева с 1964 по 1966 год. Он вспоминал, что смена двух стилей руководства никак не повлияла на глубинные интересы и мотивацию партийных работников среднего звена — инструкторов ЦК: как он выразился в книге воспоминаний, они «дрейфовали в сторону Запада». Не особенно опасаясь наказания и будучи уверенными в поддержке тех, кто обучался в ВПШ, они смело рассказывали антисоветские анекдоты и посмеивались (иногда едко и зло) над партийными догмами и
ритуалами.
Из инстинкта самосохранения элиты «оттепель» была пресечена «сверху», но власть не предложила народу и художникам новых смыслов. Они родились из самой литературной среды и к 90-м годам стали могильщикам власти. Литература уже в 60-е годы разделилась на городскую и деревенскую, на патриотов и западников, на почвенников и тогдашних либералов. Они, конечно, отличались от сегодняшних либералов, но это отличие было продиктовано не тем, что они были лучше нынешних.
Они уже тогда, в отличие от патриотов, искренне болевших за отчизну и целое, в своём большинстве держали фигу в кармане, при этом больше пеклись о своём частном успехе, кармане, реализации. Это очень хорошо иллюстрирует показательная история, рассказанная политологом и режиссером С.Е. Кургиняном, про его общение с писателем-шестидесятником Василием Аксёновым:
«В начале 2000-х годов я оказался на передаче Познера, посвященной очередной дискредитации Ленина, что, заметим, весьма и весьма сомнительно в контексте биографии самого Познера и его семьи. Притом что вряд ли для Познера семейные истории не обладают никакой ценностью. На передаче Познера дискредитация Ленина была поручена Василию Аксёнову. Выслушав очередные антиленинские антисоветские рулады маститого советского писателя, я деликатно сказал следующее:
— Может быть, я в чем-то ошибаюсь, но мне на память приходит книга «Любовь к электричеству», в которой сказано о величии Старика, то есть Ленина, и всех его революционных соратников. Вы мне не подскажете, кем написана эта книга?
Аксёнов ответил:
— Мною, и что? Я деньги зарабатывал.
На что мне пришлось ответить:
— А может быть, Вы и сейчас занимаетесь тем же?
Познер скорбно посмотрел на меня и сказал:
— Зря вы так.
Я ответил:
— Не зря!»
Особую роль в прозе 60-х сыграла сложная фигура Александра Исаевича Солженицына, на протяжении истории литературы по-разному воспринимавшегося и властью, и обществом. Его носили на руках, к нему относились настороженно, его выслали из страны, к нему в Вермонт потихоньку ездили наши писатели и художники, его восторженно встретило русское общество и власть после его возвращения на Родину. От него ожидали масштабных действий для спасения страны в 90-е годы, его постепенно стали забывать незадолго до его кончины, к его наследию периодически возвращаются сегодня. В наши дни какого-либо консенсуса по поводу его фигуры не достигнуто. Либералы православного толка считают его гигантом, радикальные либералы — консерватором (вспомним, как фракция Гайдара захлопывала его выступление в Госдуме). А в патриотической среде, поначалу возлагавшей на него большие надежды, сегодня преобладает мнение, что этот крупный, мужественный, талантливый человек, по масштабу личности многократно превосходящий всех либералов, являлся по отношению к СССР больше разрушителем, чем созидателем, и что степень его таланта и исторической прозорливости преувеличена: он излишне демонизировал Красное Колесо, которое, конечно, давило людей, однако сдерживало хаос, но не смог предвидеть, что за его обломками вырастет ещё более разрушительное Жёлтое Колесо — всевластие жёлтой прессы, разъедающие страну пошлость, примитивный гедонизм, наглость, человеческая низость, алчность, коррупция, эгоизм. Может быть, когда страна одержит победы, маятник отношения к писателю опять качнётся в более позитивную сторону: победители, как правило, смотрят на жизнь благодушнее. По своим взглядам Солженицын — либеральный патриот, который, конечно, очень многое сделал для того, чтобы память о жертвах репрессий сталинского времени не была забыта, оставил после себя масштабное полотно исторической прозы, обратил внимание на феномен земства и на фигуру Столыпина. Но большинство патриотов считают, что он объективно способствовал разрушению советского строя, хотя, на субъективном уровне, писатель безусловно хотел возрождения России, предполагающего в его системе координат стопроцентное вычёркивание из жизни советской идеологии. Смыслы, излучаемые его личностью и творчеством, многоаспектны. С одной стороны, он всё же предупредил об опасности выхода на поверхность после обрушения СССР неких русофобски заряженных «культурных сил», которые могут разрушить и саму Россию, но не был услышан властью в эпоху перестройки. С другой стороны, его отношение к советскому прошлому столь критично, что сегодня старшее поколение и многие патриоты воспринимают его «Архипелаг ГУЛАГ» как явление, прерывающее единство отечественной истории.
Думается, что мы ещё слишком близко находимся по отношению к огненному вулкану русской истории и к 1991 году, а потому нужно время, чтобы сделать правильную оценку смыслов творчества Александра Исаевича — что из них поможет в строительстве русского будущего, а от чего следует отказаться.
