. . .
Каждый русский мальчишка
впервые стихи начинает —
про осенних гусей,
улетающих вдаль журавлей.
Почему это так, почему это так,
я не знаю,
но и сам начинал —
про отлет их с родимых полей.
В нашем небе давно
не кричат журавли или гуси —
нынче редкий счастливчик
их слышит в глухих уголках.
Самолеты летят, самолеты
грохочут над Русью,
расстилая по небу
невиданные облака.
Как дороги они в поднебесье —
для темных старушек.
Сам Илья по дорогам,
гремя колесницей, летит.
Вот сейчас, вот сейчас он
грозу на неверных обрушит!..
Но уже по Руси
столь наивных старух не найти.
Лишь одно неизменно:
чем головы ни начиняет
грохот новых открытий,
глуша перезвон тополей,
Каждый русский мальчишка,
впервые стихи начиная,
вспомнит поздних гусей
и «рыдалистый крик журавлей».
. . .
Ты прости мне, Зеленое Поле:
не пахал я тебя, не ласкал.
Не в твоем песнопевном раздолье
свою долю земную искал.
От тебя я отторгнут судьбою,
но расторгнет — лишь смертным концом.
Я — еще до рожденья — с тобою
связан потом и кровью отцов.
. . .
Я не старый. Я просто усталый.
Мне бы к бабкам в деревню уйти.
Отоспаться бы на сеновалах.
Заскучать по большому пути.
И на свеженькой утренней зорьке,
от избытка нахлынувших сил,
вдруг признаться какой-нибудь Зойке,
что навеки ее полюбил…
Только — бабки мои приказали
долго жить. И оставили мне
лишь мечту о степном сеновале —
о счастливой, как детство, стране.
. . .
Юности безоблачное небо,
золотая звонкая заря.
Наступленье дня, в котором не был
и в который входишь ты не зря.
Входишь ты — безудержный и щедрый —
открывать, бороться и любить.
И души сияющие недра —
как источник счастья — отворить.
Входишь ты с одним стремленьем:
где бы светом стать, сгорая и даря…
Юности возвышенное небо,
нежности высокая заря!
. . .
Это было — во сне ли, в памяти?
В не рожденных еще стихах?
Под осинами или пальмами?
Я — носил тебя на руках!
Под ногами земля — без камушка.
До небес вокруг — тишина.
Ты мне перышком легким кажешься,
веса начисто лишена.
Это было — минувшей полночью
или тысячу лет назад…
Так безудержен, так беспомощен,
так открыт был твой нежный взгляд!
Это было — во сне ли, в памяти,
в не рожденных еще стихах,
под осинами или пальмами —
я носил тебя на руках.
Звери
Звери не выдумывают сказок
и совсем не верят в чудеса,
не оставив ради них ни разу
дикие обжитые леса.
Им, зверям, смешна мечта «пустая».
Только в то и верят, что жуют.
Прошлое — во сне лишь вспоминают,
будущим и вовсе не живут.
Хоронясь в берлогах, норах, гнездах,
набивая кое-как живот,
никогда не думают о звездах,
где их тоже, может, кто-то ждет.
Только брюхом блага жизни меря,
равнодушно смотрят в небеса…
Может, потому они и звери,
что — совсем не верят в чудеса.
. . .
А мне судьба сказала: «Червем будь!» —
и перебила ноги, руки, спину;
подмяла, изуродовала грудь
и, под ноги идущим навзничь кинув,
ушла. А я — увидел над собой, —
так глубоко, как можно только в детстве,
так широко, что некуда и деться, —
не свод — один лишь воздух голубой!
И птицы в нем! Куда они летели?
Какую боль они в себе несли?
Какою жаждой сорваны с земли?
Какою тайной, вольные, владели?..
Судьба сказала: «Червем… Червем будь!»
И перебила ноги, руки, спину.
Я кулаки кусал: так остро грудь
томила мне дорога из-за тына.
И все твердило: «Ты — гоним. Гоним!»
Светлица в доме стала мне темницей.
А в сердце у меня взмывали птицы —
какие дали открывались им!
