Стихи Рэя Брэдбери гораздо менее известны, чем его проза. Тем не менее, они заслуживают внимания хотя бы из-за своей философской глубины. К сожалению, во многих переводах поэзии Брэдбери на русский язык отсутствуют не только рифмы, но и ритм — видимо, переводчики старались передать суть произведения, не искажая его смысла. Кстати, стихотворение «Будет ласковый дождь…» из одноименного брэдбериевского рассказа принадлежит вовсе не автору рассказа, а американской лирической поэтессе Саре Тисдейл (1884-1933).
«Проблем в дорогу не бери» (перевод Ю. Качалкиной)
Проблем в дорогу не бери,
готовясь в дальний край отчалить.
Лежит давно в руинах Рим,
зачем ему твои печали?
Хандришь? Тебе веселый гид
седым покажется Хароном.
Из комнаты отеля вид —
ужасным и односторонним.
Приехав в древний Колизей,
турист, остерегайся драмы;
фотографируй и глазей,
но соль не сыпь себе на раны.
Умерь воображенья пыл,
не представляй античных драк,
в которых ты бы всех убил.
(поверь, ты точно не Спартак).
С тобой могла стрястись беда:
болел, подруга изменила.
Но не езжай тогда сюда!
Найди в себе остаться силы!
Страданья множит красота
для впечатлительных натур.
Такие в Риме есть места, —
не хватит каждый день хлестать
успокоительных микстур.
Здесь каждый камень — друг Нерона,
а под ногами — пыль столетий.
Турист, дыши легко и ровно:
давно Нерона нет на свете.
Смотри, как трескается плоть
холодных статуй в полдень жаркий.
Турист, гони страданья прочь:
удел у этих статуй — жалкий.
Таков же будет твой удел.
Зачем, меланхоличный мой,
ты в Вечный город прилетел?
Скорей лети домой!
1981
«Троя» (перевод Ю. Качалкиной)
Я верил в Трою, а мне говорили: что ты!
Умер слепой Гомер, мир изменился, друг.
Пустые стоят в ночи мифические соты.
Пчелы поэзии древней больше в них не живут.
Но Троя была нужна, как нужен бывает воздух,
земная моя душа хотела ее найти.
Родители предупреждали, что это, увы, непросто,
поскольку в сказки для взрослых нет прямого пути.
Но я упирался долго, я отвечал с насмешкой,
друзья отвернулись сразу от странного чудака.
Я взял проржавевший заступ и больше уже не мешкал,
копать могилу Гомера не устала моя рука.
Мне солнце светило ярко, мне было примерно восемь,
я верил в прекрасный Город, лучший на всей земле.
Но вместо античных пчел ко мне прилетали осы
и жалили больно-больно, как жалят змеи в овсе.
И вот мне казалось, Троя уже все ближе и ближе,
скоро ее увидят тысячи человек.
Но тут я понял, что Трою один я, как нужно, вижу,
а эти тысячи тысяч ее не поймут вовек.
Тогда я копать не бросил, я стал забрасывать яму,
Трою мою, как тело умершего хороня.
Так хоронили отца, так хоронили маму,
так когда-нибудь, верю, и похоронят меня.
Подальше от скверных взглядов, поглубже от глупых сплетен,
от гордых чужих насмешек и любопытных глаз.
Троя, я спас тебя. Троя, пусть будет светел
тот, кто тебя найдет и снова спасет не раз!
1987
«Искусство не даст умереть от правды» (перевод Ю. Качалкиной)
Живешь реальностью? — Мертвец!
Так Ницше говорил.
У нас искусство есть
для заеданья правды.
Ведь мир — как холодец:
но кто его варил,
тот вряд ли будет есть.
А мы стараться рады!
Умрем — за сорок дней
душа найдет покой.
Увидит с высоты,
что овцы — волки серы.
Искусство — роза. В ней
есть аромат такой,
он переубедит,
что Дьявол пахнет серой.
Вас дети предадут?
Так будьте королем!
Шекспировских интриг
довольно в переводах.
Искусство — наш редут,
пока мы скрыты в нем,
у мира нет вериг
смирить твою свободу.
Нет мочи правдой жить?
Так нарисуй ее.
Станцуй. Насочиняй
стихами, прозой, пьесой.
«Потерянного рая»
пустые миражи
верней опишут рай,
чем праздничная месса.
Что мямля Мелвилл знал?
И Дикинсон? И По?
Как Бог был мал и дик
в их жизни быстротечной.
Но каждый видел знак.
Из песен строил плот.
И плыл — как Моби Дик —
навстречу жизни вечной.
Искусство — старый врач.
Оно дерет клещами
реальности клыки
из человечьей пасти.
Чтоб было легче врать,
за ложь себя прощая.
Кусая кулаки
…от счастья.
1977
«Если я умираю, то со мной умирает весь мир» (перевод Ю. Качалкиной)
О, бедный мир наивный! Он не знает,
что с ним случится, если я умру!
Со мной уйдет так много человек,
что я их миллионами исчислю.
Я целый континент с собой возьму
в могилу. Пусть живут на нем
мечтатели, смешные смельчаки, —
у всех одна судьба: тонуть со мной,
когда я в Лету стану погружаться.
Безумный эгоист, я порчу все:
я пальцем ловко закрываю солнце.
Что толку в солнце, если нет меня?
Зачем оно другим свободно светит?
Я забираю целую Аляску!
Но с Францией я не определился:
там правил «солнечный» король Людовик,
он чем-то симпатичен мне сейчас.
Пусть Франция пока что остается.
Перерезаю горло Альбиону.
Россию-матушку легко свожу с ума.
Китай зазнавшийся толкаю с пьедестала.
Австралии кладу на грудь кирпич.
Даю пинка Японии. А греки?
Пускай затопит Грецию. Она
и так уже в руинах вся, красотка.
Руинами торгует для туристов!
Так пусть она со мной уйдет на дно.
Во сне потливом я перевернусь
и тут же очень сильно пожелаю
Испанию и Швецию забрать,
большие учинив там беспорядки.
(у Гойи красок нет — изобразить!).
Я так самонадеян, что могу
на небе звезды в свиток завернуть.
…так заворачивают «для собаки»
остаток ужина в кофейне за углом.
Цветы в полях — цинично изничтожить!
Ты, мир, подумай сам на этот счет.
Когда бы ты меня не презирал,
я мог бы взять с собой гораздо меньше.
Но если ты остался при своем,
я тоже, умирая, не струхну.
(Хотя в том случае, когда меня застрелят,
случайно и бесповоротно, я могу
уйти, себя не взяв в дорогу даже…)
1977
