«Один из самых кристально чистых голосов в современной русской поэзии. Эмоция, «родимая и чужеродная», разрывающие антиномии, естественные, не форсированные эмоциональные колебания. Как мне уже приходилось писать, героиня жамбаловских текстов колеблется между «падением», которое сама же и обозначает, и прибывающей силой; многие стихи Жамбаловой, продолжая «тёмный» вектор литературы — вслед за Бодлером, Веничкой Ерофеевым, поздним Алексеем Сомовым, etc., — вновь и вновь проблематизируют вечный вопрос: о соотношении темнейшего бездонного ужаса — и того эстетического потенциала, который несёт этот спутник в наиболее удачные моменты перевоплощения и наития.»
(Борис Кутенков, поэт, литературный критик)
. . .
Длинные столбы зелёной меди,
Два быка сияющих крылатых.
Улыбнись, прекрасная Геката,
Только чуда ждет моё неведение.
Пусть закружат хороводы ведьмы,
Засвистят сквозь ледяные ветви
Страшные резиновые ветры,
Тонкие рубиновые смерти.
Тело бело и стоит на поле
Телу больно, но нездешней болью,
Красною сосновою корою
Лес стоит за всю меня горою,
Падает на всю меня горою.
Оттого ли нас огонь не греет,
Где-то на опушке тело зреет,
Гнёт его бумагу в оригами,
И поёт и плачет над снегами
Чья-то ненасытная веками
Ненависть не бросившего камень.
И любовь не бросившего камень.
. . .
лучше б ты там осталась,
в тёплом барачном детстве.
суп из пакета, гречка,
выданная собесом.
помнится, вышивала,
было красиво, честно —
алое на небесном,
алое на небесном.
верно, что света много.
вот и пока ты плачешь
сын твой мизинцем трогает
маленький одуванчик.
разве ты их не любишь?
разве тебе здесь плохо?
алое на небесном
сердце твоё, дурёха.
. . .
надо всем есть другое другое
потому что я помню другое
белой лункой скользящего ногтя
от виска до ключицы тебя
и стучащая тонкая жила
это скит запирающий небо
и причастие в губы не губы
а бредущие лодки во тьме
проходили и пели каноэ
и тянули тяжёлые сети
только было другое другое
только не было ничего
. . .
Я помню, осьминога лепила на бассейн.
А паренёк из Свирска каких-то карасей.
И днюха у Оксаны, и праздник Нептуна.
Ангарские денёчки. Былые времена.
Эх было было было — несётся мне вослед.
И кажется, что жизнь я живу с оттяжкой лет.
Что здесь-сейчас не ярко, то завтра вспышкой жгнёт.
Вчерашние подарки, вчерашний идиот.
И рыбы на бассейне, и в тапках мой побег.
И как читал Есенина ты, чёрный человек
. . .
Здесь ходит дяденька горбатый,
Бормочет: я вам помогу.
И будто взвякивают латы
На длинном дядькином горбу.
Его вчера мой муж у речки
Встречал, когда река пошла.
Мы все здесь ходим, человечки.
Нас всех здесь мама родила.
. . .
Сегодня утром вышла за дровами,
обвела с крыльца округу глазами,
показалось,
что домов стало меньше в Эрхирике.
Может, ураган или инопланетяне.
Взяла охапку полешек,
Сварим себе пельмешек.
Надо топить печь и весной.
Нас же ещё не унесло.
. . .
Трава ещё зелёная, и я ещё влюблённая.
И мы такие тихие предсмертные с травой.
И мы такие нежно-виноватые с тобой.
От каждой в мире жалицы чего-нибудь останется.
И вещество становится другим, но веществом,
И пальцы ищут острое, мне хочется пораниться,
Чтобы узнать заранее,
Как умирать потом.
. . .
когда ты бессмертен зачем тебе пить ты и так везде
лежишь на земле и говоришь звезде
звезда ты зрачок моего щенка
она говорит да а ты его щека
потом ты поднимаешься и идёшь к реке
и кто-то гладит тебя по щеке
и только камни на дне
не о щенке и не обо мне
. . .
Я лежу на спине, и железо стучит подо мной.
И скрежещет, и мнётся звенящее чёрное тесто.
Этот поезд везёт меня к мужу и детям, домой,
Из далёкого, странного, невероятного места.
Позвоночником чувствую каждый порельсовый лязг,
Наслаждаясь и мучаясь скрипом литого металла,
Я дышу через раз, вспоминая тебя каждый раз,
То сжимаю, то глажу рукой уголок одеяла.
Мне приснился мой двор, где росла до двенадцати лет.
Мне приснился отец — и во сне он опять умирает.
Меня звали спуститься, я просто сказала им «нет»,
Я как полка, холодная, верхняя, и боковая.
Хорошо, что внизу краснокепочный мелет пургу,
Развлекая девчонку с противным писклявым прононсом.
Хорошо, что уже на Байкальском ползем берегу,
Где никто не пристанет с каким-то дурацким допросом.
Снова ты в голове. И твоих удивительных глаз
Обжигающий ветер, и жизнь вереницей — в минуте…
Раз два три, раз два три, раз два три, и последнее — раз.
Поезд замер. В мой город посыпались новые люди.
И в последний июльский — ступила на землю нога.
И сошлась композиция чёртова кольцевая.
Я забуду тебя уже завтра. А ты — никогда.
Потому что я самая лучшая и живая.
. . .
Мы делим круглый стол у очага,
Локтей не упирая. Наши кисти
Спокойны. Я рисую слово «кисть».
Рука теряет имя и природу.
Я вспоминаю руки для воды,
И надо мною открывают воду.
Как будто не сплетались, а сплелись.
Но разве подлость наша не прелестна?
Мне жалко нас, зависимых, телесных.
Что вынесет отсюда эта кисть,
Костяшками беспомощно белея?
О боже, дай родиться на земле,
С одним мужчиной проживая жизнь,
Рожать детей моих родимых пятен —
Я пальцем прикасаюсь указатель-
ным — и темечко в серебряной золе.
И мы опять бессмертны на земле.
