. . .
Любоваться тоской предзимья — это искусство
на грани фола.
Это – тёмные зимние сумерки,
что касаются медленно пола,
это скрип половиц.
В прихожей ли?
Или где-то внутри,
под сердцем?
Это клетка холодной кожи,
где не спрятаться,
не согреться
Ноябрём.
Вы как тень – похожие –
за душой лишь снега и вьюга,
письменами пустого города
повествуете мир друг друга.
Ну а я тебе – лишь прохожий,
призрак,
сотканный из тумана…
Где под клеткой холодной кожи вместо сердца зияет рана.
. . .
Мне нужно всего немного –
Туман, где ночуют реки,
Потрёпанный томик Блока,
С печалью его элегий.
Ни замков, ни пышных сводов –
Лишь краешек неба в соли,
Чтоб ванты уснувших лодок
Антично качало море.
Удачных стихов – немножко.
И дом, чтоб шептались ставни,
Где счастье размером с кошку,
А в сущности – великанье.
Ветвей кружевную просинь –
И звёзд, как кусочки мела,
И светлую эту осень,
Чтоб ты мне тихонько пела.
Дорога с тобой сквозь Вечность.
И снег, и осенний вечер.
И радость твоя. И нежность.
И руки твои – на плечи.
. . .
Однажды небес, так похожих на наши,
Задумчивый взгляд станет чуточку старше –
На миг ли, на осень – на четверть от века,
Песчинкой — для неба, не для человека.
И шалью на руки твои, и на плечи
Всё так же опустится сумрачный вечер.
И так же, как дождь в эти медные клёны,
Я буду в тебя бесконечно влюблённым.
И свет этой кухонной лампы истёртой,
От окон хрущёвки до Бога простёртый,
Свечою оплавится в ветхую осень,
В октябрьскую тёмную, мглистую просинь –
Мы станем другими совсем, иль отчасти:
Морщинки коснутся любимых запястий,
Сплетут паутинки на шёлковой коже,
Что мне этих лет и сокровищ дороже.
И только глаза – изумрудные чаши,
Как окна души – не становятся старше,
Лишь только спокойнее, глубже, мудрее
Как строки писателя в тёмных аллеях.
Как исповедь в церкви, с годами всё строже,
Не важно на сколько их осень моложе,
И сколько небес стало старше над ними:
Глаза остаются всегда молодыми.
. . .
Ты болеро на тоненьких плечах,
Петроглиф ветра на палитре снега.
Ты — тонкая церковная свеча,
Горящая мольбой в святое небо.
Ты мой палач и ты мой пьедестал,
Ты мой апостол у калитки Рая.
И, если Мир, споткнулся и упал —
Ты сонм икон, что плачет, но прощает.
Ты скрип окна — весеннему теплу,
Ты первые подснежники апреля,
Ты гордый стяг, что реет на ветру
Как символ возрождения и веры.
Ты никогда не гаснущий маяк,
Ты звёздный свет, что пасть в ладони грезит…
И если Мир проснётся без тебя —
Умрёт Поэзия.
. . .
Но когда-нибудь будет так:
на твоём крыле,
Когда кто-то, кто сверху, защиплет седую шаль —
Мы снежинками времени будем лететь к земле,
Танцевать вместе с ними завьюженный зимний вальс.
В этих древних пророчествах,
сотканных декабрём,
Где на грифель дорог ниспадает вчерашний снег,
Через крыши домов мы гуляем с тобой вдвоём.
Серебрится метель, время стелется по земле.
И напишет зима
на скрижалях её страниц
Ту Поэзию наших чувств, что поют ветра.
Только в бытности будней и быта усталых лиц
Угасает свеча любви. Прорастает мгла.
Ты её не страшись!
Ведь в пророчествах декабря,
Где усталая память врачует вокзалы лет,
На безлюдном перроне стоит тот же мальчик — я.
И в ладонях хранит для тебя тот же самый Свет.
