. . .
В сердечной книге не желтеть страницам,
Пока в ней дни без страха шелестят.
Мы любим в пятьдесят сильней, чем в тридцать,
А в семьдесят смелей, чем в шестьдесят.
Повсюду раздается: кайся, грешник,
Страх Божий да приидет в жизнь твою!
Но я чем ближе к смерти, тем сердечней
Земную жизнь и всякую люблю.
Страшиться ли загробных адских вихрей,
Когда их здесь немало перенес?
Я выносил у сердца этот тихий
Цветок любви,
Он очень трудно рос.
Под небом то лихим, то нежно-синим,
В болотах, на песке и на горах —
Цветок любви к измученной России,
Которой никакой неведом страх.
В эпоху мятежей
П.И.ТкаченкоЧитаю книгу о царе Иване.
Кровава наша русская заря.
В ее былом и нынешнем тумане
Жалею не загубленных —
Царя.
Усопшие давно в загробной бездне,
Наверное, прошли Последний Суд.
Цари же и теперь из поднебесья
«Московию разбойную» пасут.
Так с древних пор Россию окрестили
Соседи с европейской стороны.
До нынешней поры нам не простили
Растущего величия страны.
То западного яда подмешают,
То сунут новых курбских в древний Кремль.
Всегда корвету русскому мешает
То собственный, то чужеземный крен.
О, эта бесконечная кривая
Падений, возвышений и надежд,
Где за победой каждой вызревает
Какой-нибудь очередной мятеж!
А мы его пропили и проспали…
Топор бы нам да крепкий царский кнут!
И возникают Грозный или Сталин
В неразберихе вечных наших смут.
Конечно, все равно прорвемся к Свету
И на просторах наших, и в душе…
О, Господи, не дай судить поэту
Крутых царей в эпоху мятежей!
Кладбище
Кресты, кругом одни кресты
из камня, дерева, из жести,
как вековечные мосты,
что вяжут жизнь со смертью вместе.
Ты протащил по жизни свой,
мечтаешь о покое светлом
А он и там над головой
стоит под ливнями и ветром.
Он ждёт. Такие, брат, дела,
покоя нет, давно известно…
Идёт война не за тела,
не за кресты – за дух над бездной.
Черное и белое
Обхожу киоск табачный мимо,
Обхожусь без зелья с давних пор.
Но купил сегодня пачку дыма
С памятным названьем «Беломор».
Именно для памятного дела,
Ведь о нем почти не говорят,
Как страна соединить хотела
Белое и Черное моря.
Как она, изматывая жилы,
Проливая кровь свою и пот,
Потеснить пыталась мир наживы,
За собой увлечь его в полет.
Что потом? Потом был дым табачный,
И в киосках наших с неких пор
Вычеркнули белое из пачки,
Всюду поминают только мор.
Но ведь Русь мою не переделать,
И на ней во все века подряд
Черное соседствовало с белым.
Был ГУЛАГ, но был и Сталинград.
Смотрят, отвернувшись друг от друга,
Две главы у одного орла.
Потому встревожена округа,
Наши непонятны ей дела.
А еще от Финского залива
До чукотских тундровых полей
Белое в России молчаливо,
Черное кричит из всех щелей.
2003
. . .
Нам их кафтан и неуклюж, и тесен
Их раздражает наш простор и вес…
Они не понимают наших песен,
А мы — их либеральный политес.
Нам скучен гвалт о пользе инвестиций,
жар биржи не живёт у нас в крови.
Душа жива погоней за жар-птицей,
тоской по правде, братству и любви.
Мы выжили в аду мечтой о рае.
Всё это тоже не понять умом,
как родина моя не умирает,
как мы до сей поры в ней не умрём.
Да, не умрём, доколе в русском поле
родная песня излучает грусть
и русская учительница в школе
нам Пушкина читает наизусть.
2013
