Сны Гомера
Христос ещё не пришёл.
Лишь ветер гулял по саду,
где длинно, но хорошо
творил Гомер «Илиаду».
Гремела вокруг война.
Античный вулкан дымился.
Вкушая кувшин вина,
Гомер слегка притомился.
Вздремнул, спокойно дыша,
а, может, заснул глубоко.
Сны видящая душа
качала слепое око.
И вдруг с вышины небес
сверкнуло что-то такое…
– А, тучегонитель Зевс,
оставь мои сны в покое.
И тучегонитель Зевс
ушёл со слепящим светом.
Есть в мире немало мест;
где можно будить поэтов.
С тех пор через бездну лет;
когда принимают меры,
любой читинский поэт
завидует снам Гомера.
. . .
Только бы даль отзывалась далекая.
Только бы высь открывалась высокая.
Только бы солнце России в лицо.
Только бы внук выбегал на крыльцо.
Много ли надо мне, старость обычная?
Личная воля да книга приличная.
Русская жизнь с огоньками в ночи,
Где отыскались от света ключи.
Письма друзей с откровенными строчками.
Ясь и мерцающий разум над точками.
Почта в Читу ещё ходит пока.
Жизнь коротка. Потому велика.
Колодец
Когда мой дед был молодой,
а бабушка молоденькой,
они ходили за водой
колодезной, холодненькой.
Босые ноги жгла роса,
вилась тропинка узкая.
У бабушки была коса
пушистая и русая.
Век девятнадцатый сиял
над полем и над звонницей.
Тогда никто ещё не знал
чем это все закончится.
Когда отец был молодой,
а мать была молоденькой,
они ходили за водой
колодезной, холодненькой.
Двадцатый век. Одна война
с другой войной смыкаются.
Вода в колодце так темна,
что кровь не отмывается.
Проселок наш не пел – хрипел
От Колымы до Дайрена,
Кому допрос, кому расстрел.
Терпи, многострадальная!
Когда я сам был молодой,
жена была молоденькой.
И мы ходили за водой
колодезной, холодненькой…
Порою вздрогну среди сна:
колодец допивается.
Вдовой не ставшая жена
слезами заливается.
Колодец же кипит, зовет
набрать воды для чайника.
Две тысячи четвертый год.
А жизнь все не кончается.
. . .
Отец ли, к отходу готовясь,
иль мать в её трудной судьбе
непраздную чуткую совесть,
как ветку, привили тебе.
Врастили в твою сердцевину,
в биение кровной струи
тревогу за чью-то судьбину,
за судьбы родимой земли.
Суровые волны Байкала.
Туман, и не видно не зги.
А жизни отпущенной мало,
а замыслы так высоки.
Тропинка детства
Далёкого детства свеченье:
Качаются в небе качели,
И в брызгах дождя над водой
Смеётся отец молодой.
А сердцем я слушаю родины голос.
А в поле с колосом шепчется колос.
Счастливый, я по траве бегу.
Какие цветы на лугу!
Пропахла тропинка у брода
Росой, васильками и мёдом.
И я на зелёном возу
Зелёное лето везу.
А сердцем я слушаю родины голос.
А в поле с колосом шепчется колос.
Счастливый, я по траве бегу.
Какие цветы на лугу!
В лесу земляника поспела.
И девушка в платьице белом
Над чистой и быстрой рекой
Мне тоненькой машет рукой.
А сердцем я слушаю родины голос.
А в поле с колосом шепчется колос.
Счастливый, я по траве бегу.
Какие цветы на лугу!
. . .
Когда в наш дом приходит вечность,
безжалостны её пути:
пырей – трава спешит беспечно
корнями двор переплести.
Все по естественным законам
цвело, звенело. Но… пора.
Ушли собаки. Только кони
пасутся посреди двора.
Что тянет их сюда под вечер,
какая русская печаль?
Все одичало. Только вечность
одна не может одичать.
