Как-то раз Иннокентий решил развлечься, побывать на каком-либо мероприятии, далеком от бани, ну, естественно, и от рынков блошиных. Взяв билет на балет. Название не обязательно, и место проведения оставим в покое, ведь не суть важна, а дело.
О том, что он умеет не хуже балерин и балерунов, Кеша всегда помалкивал, зачем об этом всем знать-то! Ну а посмотреть действия на льду любил, особенно ему нравилось, когда прыгают и кувыркаются… Пробовал как-то и сам, вроде неплохо получалось, да так, что окружающие, те, что в это время катались на ледовой площадке, совершенно незнакомые люди, были в восхищении. Вам бы, Иннокентий Павлович, балет на льду осваивать, а не по
баням и рынкам шастать!
Ну, всему свое время, степенно отвечал Листозадов, успею еще… какие мои годы.
Шутил ли он в этот момент или взаправду говорил, как знать? Ведь уже седьмой десяток пошел дураку, а он еще все прыгает, как молодой козлик, все чего-то добивается.
Ну да ладно, умеет и умеет кататься на льду. Кому какая разница, и что ему с того…
Премьера
Пришел не один, с женой, это естественно. Так они ещё и Долбоносовых Гришу с Фросей прихватили за компанию. Дворец новый оказался, только что отстроенный.
Зашли на трибуны, пахнет, как в новом китайском автомобиле. Похоже, первое выступление на арене ледовых танцоров, аншлаг полный. Вроде в девятнадцать часов начало, но тут объявляют: «Мы начнем спектакль через десять минут!»
Ждем двадцать… Объявление по репродуктору (шут.):
– Концерт начнется через десять минут!
Прошло еще полчаса. Зрители молчат… понимают, артисты не готовы пока.
Кеша говорит:
– Волнуются, поди. Я-то знаю, как непросто впервые на публику!
– Чего ты знаешь?! – ухмыльнулся Гриша. – Вот откуда? Кроме парилки, где человек сто, бывает, ждут, когда парение начнется всеобщее, и прохаживания вдоль рядов торгашей, где это ты так волновался‑то?
– Что ты, Григорий, об жизни‑то моей знаешь… – вздохнул Палыч.
Наконец‑то объявили: «Начинаем».
Это только потом Иннокентий Палыч догадался о причине задержки: ждали высокого гостя. Помощник по работе с прессой задерживался, а для того это важно, сколько ведь грохнули‑то на строительство ледовой арены! Все людям, все людям, кому ж еще… пусть наслаждаются, созерцают.
– Народу ведь достаточно хлеба и зрелищ, это еще древнеримский поэт-сатирик Ювенал отмечал в своих воспоминаниях. Но у нас правило, об политике ни слова, а то, что вылетело, уже не поймаешь… Что, уже и пошутить нельзя, что ли? – спросил он автора.
– Не балуй, парень, а то быстро на место установят. Давай об опере рассказывай.
– Началось вроде все хорошо, артисты сплошь и рядом чемпионы по всему, чему только можно: танцам, льду и так далее. И неоднократные, заметьте. Но больные!
– Почему ты так решил?
– Попадай так на копчик на льду, узнаешь! Ты что, автор? Не знал, сколько падений на тренировках!
– Ну так тогда они должны на костылях выступать, а не на коньках, получается, если инвалиды‑то, – сделал свой по сути глупый, неоднозначный вывод автор.
– Они на пенсию рано уходят, об этом все знают, но на одну ее не проживешь, вот и пашут потом в балете на коньках, насколько сил хватает.
– Хватит бурчать, – толкнула его в бок Фрося, – достали знатоки искусства уже всех со своими предположениями, смотрите давайте, как пацаны крутятся.
– Ты чо, Фрося, какие тут пацаны, два-три, не более, тут девки одни выступают, чемпионки игр всяческих!
– Я только на мужиков смотрю, – отрезала Ефросинья, – свой дома надоел, козел старый!
– Чо козел‑то сразу, – обиделся Кешин приятель, – на себя посмотри (это он не сказал, а подумал, иначе бы получил в лоб).
– Хватит вам уже, мешаете смотреть, – сказала жена Иннокентия, и все уткнулись носами наблюдать за действом, происходящим в это время под очень известную во времена позднего Политбюро музыку Петра Ильича Чайковского на ледовой площадке.
Иногда Иннокентий поглядывал на ВИП: буквально в десяти метрах от него, вытаращив глаза на арену, прихлебывая из бокала шампанское, сидел пресс-секретарь Лупоглазов.
Что тут интересного, – подумал он. – Подумаешь, и я бы мог, если б довелось… Все мы, человеки, одинаковы.
И он вспомнил, как на футболе (а он билет всегда берет рядом с ВИП-трибуной) молоденькие девчонки тащились от какого‑то типа с волосами, окрашенными в розовый цвет.
Кто это, спросил он соседа. Блогер известный, ответил тот и назвал фамилию, которая Кеше ни о чем не говорила. Как и сейчас всем сидящим в зале не было известно о том, что за седовласый тип сидит в ВИП.
Опера
Он с большим интересом наблюдал за действиями, происходящими на льду, но вот стал замечать, что самый главный герой начал фальшивить, потом обратил внимание и на то, что балерун прихрамывает. В очередной партии тот схватил девчонку за талию, а затем и вообще подбросил ее в воздухе, но поймать не сумел, и та со всего маху врезалась худенькой задницей в лед. Публике было видно, как той больно, и парень, махнув на все рукой, как бы послав кого‑то куда‑то, отъехал за кулисы…
– Так что ж, товарищи?! – обратился Кеша с вопросом к своим приятелям… – Получается, танцевать не будет главный герой, что ли? А как же мы, зрители? Мы ведь билеты купили! – вынес он вердикт, встал и направился туда, откуда выезжали артисты. То есть прямо к ним в артистическую уборную. Сидящие рядом не обратили и внимания на уходящего со своего места: мало ли куда, в туалет зритель пошел или вообще восвояси.
Только одна жена с опаской спросила: ты куда, мол, направился?
– Да так, по делам … – ответил он, пряча глаза… И начал пробираться на выход из зрительного зала.
Немного погодя его сопровождающие с изумлением увидали Иннокентия в напяленном на него не по росту танцевальном костюме, летящего по кругу ледовой арены и делающего пируэт. Затем вслед ему выскочила девушка в белом одеянии, и они закружились уже вдвоем, под ритм доносящейся по всему залу музыки. У наблюдающего за танцем помощника президента от увиденного глаза на лоб вылезли! От неожиданного поворота событий он тут же, не выпуская из рук бокала, достал из-за пазухи телефон и принялся звонить…!
Наверное, жене! Но это только предположение, этого вообще никто не видал, не было такого.
Сидящие в зале или не поняли, что произошла подмена, или Иннокентий вальсировал все же лучше предыдущего танцора. Он слышал со своей стороны только восторженные вопли с трибун. Когда действо переходило в серьезную стадию и зал затихал в напряжении кульминации, были слышны только звуки скольжения Кешиных коньков об лед. Когда он выходил сухим из воды, то есть не падал (как некоторые), сидящие громко охали и вздыхали…
Так Палыч под грохот ликующих аплодисментов и докатался до конца спектакля, а затем, переоблачившись в свое прежнее одеяние, тихо и незаметно покинул ледовый дворец и отправился поджидать своих возле автомобиля на стоянке. Те вскоре пришли. Жена была в шоке, Фрося молчала, давясь от зависти, что это был не ее Долбонос.
Ведь и он тоже так смог бы! Сам же Гриша, то и дело почесывая лысину раз за разом, будто в башке заклинило, покрякивая, тащился позади всех и что‑то бубнил себе под нос. Когда он подошел поближе, до Кеши донеслось:
– Ну ты, Палыч, и даешь! …Ну даешь, Палыч! …Палыч!
Ну ты дал!
– Хватит тебе трындеть! Заладил одно да потому, одно да потому… Старый хрыч! – неожиданно ругнулась госпожа Долбоносова. – Вон друг‑то у тебя еще Ой-Ё-Ой! Знаменитость! Не чета мы ему теперь, с нами дружбу водить…
– Да успокойтесь вы все! Господа! Друзья! Я же все это выдумал! А вы поверили!
