Крышка гроба со скрипом сдвинулась, и в глаза ударил яркий свет. В ушах зазвенело.
— Господи, ну что еще? Дайте поспать! – Люба накрылась с головой одеялом и отвернулась.
— Подъем! – гаркнул пришелец, сорвал с нее одеяло и отбросил его прочь. По телу побежали мерзкие мурашки.
— Ты что, совсем с дуба рухнул? – приподнявшись на локтях, возмутилась Люба. – Что себе позволяешь! И кто ты такой вообще? – щурясь и привыкая к свету, она нехотя рассматривала того, кто нарушил ее покой.
В столпе радужных солнечных лучей, ниспадавших из разбитого витража в потолке, стоял высокий холеный мужчина в черном костюме, белой рубашке и черной бабочке.
— Дело есть, — без смущения разглядывая лицо, волосы и фигуру девушки в легком ситцевом платье, сообщил темноволосый гость. – Вставай, — с этими словами он бесцеремонно схватил ее за руку и поднял из гроба.
— Какое еще дело? Да я же еще и… тридцати лет не проспала! – рывком высвободив свою руку и поглядев на браслет на запястье, продолжала возмущаться Люба. – Ты, наверное, не в курсе: у меня уговор, что меня не будут беспокоить ближайшие лет сто.
<…>
— И еще я бы попросил обратить особое внимание, — продолжал Якоб, – что мы впервые пренебрегаем правилом девяти жизней. Это, так сказать, пилотный проект. Уникальный эксперимент, который раньше никто не ставил! Но поскольку мы урезали твою предыдущую жизнь на целых три года, то впишемся в общую канву Вселенной без путаницы.
Ярик хотел что-то возразить, но проходящий мимо Якоб положил ему на плечо ладонь – и он непроизвольно закрыл свой отрывшийся для вопросов и возражений рот.
— То есть, вы меня выпускаете в мир смертных на целых три года? – Любу беспокоило только это. Их эксперименты ее не интересовали.
— Это уж как пойдет, — безжалостно сверкнул глазами Якоб. — Все будет зависеть от того, насколько быстро ты справишься. Возможно, все закончится намного раньше.
<…>
Снилось что-то тревожное. Люба беспокоилась, ворочалась с боку на бок и стонала.
…На дворе трескучий мороз. Она ищет тепла, но ее не пускают в дом.
У Виктора женщина. А ее, Любу, колотит озноб. Кажется, его кличут Дружком?..
Когда Люба была котенком, в доме был щен. Потом он вырос в громадного страшного пса. Сначала она боялась его, но потом поняла, что он дружелюбен по отношению к ней. Сейчас он спит в вольере. Это единственная собака, которая ее не пугает и не намеревается разорвать. Он привык к ней. Для него она в порядке вещей. Тогда почему бы и нет? Все одно – умирать от холода!
Она делает неуверенный шажок лапкой по холодному плотному снегу, потом еще и еще – и осторожно заглядывает в вольер. Он поднимает одно ухо, потом два. Потом так же поочередно опускает уши, но глаза так и не открывает. Пес точно знает, что пришла кошка. Но он, кажется, не против. Это «своя» кошка. Он хорошо помнит ее запах. Пусть заходит.
Она дрожит. Ей нужно согреться и где-то переспать эту ночь. Она ложится рядом. Прижимается плотнее к теплому боку пса. Дружок, сам размером с крупного волка, лежит спокойно, не предпринимая попыток прогнать ее. Кошка начинает мурлыкать. Пес хмурится, порыкивает, но потом успокаивается и впадает в глубокий сон, шумно с присвистом дыша.
Зима. Они спят вместе в вольере до самого утра.
Замерзнув под тонким одеялом, Люба свернулась калачиком и прижалась к Борису. Услышав ее дрожь, он неосознанно обнял ее своей большой горячей рукой, и озноб отпустил.
<…>
Виктор был недоволен из-за сорвавшегося рандеву. Он смотрел на Бориса как на досадное препятствие, испортившее ему утро и весь день. Но все же подписал договор со «Стратегией жизни».
Потом Борису позвонила жена, и он поехал домой. Долго оправдывался и отшучивался, мол, были мужские посиделки. Впрочем, она ни капельки не поверила.
Люба возвращалась к себе одна.
— Я смотрю, тебя ни на один вечер нельзя оставить без присмотра, — возникнув на пассажирском сидении, сказал Якоб. – Вот зачем ты с ним переспала?
— А надо было у тебя разрешения спросить?
Якоб вздохнул.
— Ты не понимаешь, что тянешь его за собой. А ведь в этой жизни он мог бы и не пострадать.
— Что это значит?
Якоб пожал плечами и исчез.
Люба съехала на обочину и остановилась.
— Кто же он? – мучилась она. — И почему может пострадать из-за меня?
Она изо всех сил пыталась вспомнить, кто такой Борис и кем он был в ее жизнях раньше. Но память подводила.
<…>
В то утро она не смогла пересечь двор — перед ней возник Дружок и угрожающе зарычал. Она поджала уши. Она не ожидала такого от друга и осторожно потерлась о его лапу. А он вдруг взял ее зубами за шею — так крепко, что сам боялся прокусить… Он не хотел убивать эту кошку.
Он просто хотел наказать ее. Ему не нравилось, что она где-то шляется ночами, пока он сидит взаперти.
Вывернувшись из его железных челюстей, она, с бешеным визгом, стремглав пронеслась прямо между ног вышедшего на крыльцо Виктора.
— Вернулась, блудня? Больше из дома не выпущу, — сказал он и запер дверь на ключ.
Дружок вяло вильнул хвостом в знак приветствия хозяину. Но тот на него и не посмотрел даже.
Она часто сидела на подоконнике и смотрела в окно, когда ждала Виктора. Иногда он очень долго не приходил. Дружок подбегал к окну и приветливо махал хвостом. Порой его хвост крутился при виде нее, как пропеллер. Однажды он даже заснул под этим окном прямо на снегу. А перед тем, как положить голову на лапы, протяжно завыл. Виктора не было, а это значило, что никто не придет вставить ему пинка «за скулеж».
Но в тот вечер Дружок не пришел к ее окну. Не дождавшись его, она прокралась в холодную пустую постель Виктора и сиротливо свернулась калачиком на подушке.
