Михаилу Юрьевичу Лермонтову
Летит, верша излюбленный свой трюк,
от января и до июля,
от Черной речки до горы Машук
за веком век одна и та же пуля.
За книгой книга, словно домино,
прокладывает путь-дорогу —
нам не дано создать “Бородино”,
хоть душу выдай дьяволу, хоть Богу.
Замри, эпоха, солнце набекрень,
строке внимая черноокой.
На Лермонтовской станции сирень
белеет, словно парус одинокой.
Письмо Тютчеву
Из переполненной Господним гневом чаши
Кровь льется через край, и Запад тонет в ней
(Ф.И. Тютчев)
Фёдор Иванович, вы были слишком правы.
О времена! — вздыхает народ, — о нравы!
Люди на Запад катятся — горьки солнышки.
Им Синдерелла нравится больше Золушки.
Нам же Останкино Эйфелевой милее.
К двухсотдвадцатилетнему юбилею
вашему не готовятся неразумные
школьники, их еще называют зумеры.
Нет, не молчат, не скрываются, не таят они.
Получат свой аттестат не мытьём, так катаньем.
Чаша полна Гневом Господним доверху.
Всем чердаки снесло, кто орал: “я в домике”.
Фёдор Иванович, может, оно и к лучшему —
что не увидите вы неблагополучия
и разгоревшейся кибермеждуусобицы.
Выживает — сильнейший. Живёт — кто живёт по совести.
Дикий дуэт Инстасамки и Моргенштерна —
это, увы, совсем не ноктюрн Шопена.
Фёдор Иванович, вы остаётесь в силе —
даже задним умом не понять Россию.
Не измерить аршином — и было бы это грустно,
не окажись рулетки. Конечно, русской.
Дом Поэзии Андрея Дементьева
На небо радугу подвесили,
Давай мы на нее присядем-ка.
Ждёт не дождётся Дом Поэзии
Наследников шестидесятников,
Растет жасмин строкой, бегущею
От киберпанка повседневного,
А золотая рыбка Пушкина
Барахтается в нейроневоде.
Иди по Медниковской улице
В тверское золотое прошлое,
Куда сумятица не сунется,
Где торжествуют Даль и Ожегов,
Речистое, речное времечко
Сидит с поэзией в обнимочку,
Торжокская золотошвеечка
Бросает путеводну ниточку,
Схватившись за нее, по улице
Растерянно идешь-бредешь себе,
Где с новоделом расцелуется
Во все застрехи наше прошлое.
А Юность плачет по Дементьеву
Волною Волги столь невесело.
Иди по Медниковской. Медленно.
Иди домой.
В свой Дом Поэзии.
Башлачёву
Девки рыдают, хмурятся пацаны,
вспоминая семь нот, упавших в земной блокнот.
Если бы я могла тебе позвонить,
мы бы долго молчали в трубку про синий лёд.
Февраль создан не для поэтов, не для певцов.
У Пастернака был свой способ справляться с ним,
а ты выдумал свой — и, в конце концов —
сбежал слезой из-под божьих ресниц.
И когда тебе черные ангелы вопили: «пора!»,
я бы в им в глотки влила свинец,
В гости зайдя семнадцатого с утра.
Это только в Диснее бывает счастливый конец.
А ты как лесной пожар, совсем другой жанр,
непереводимый с русского языка,
и я не знаю, куда бежать,
когда разносится твоя му-зы-ка.
Она — икона, что звучит и кровоточИт,
Я внемлю ей и одними губами молюсь,
В глазах ее пьяные сломанные лучи,
В очах ее сияние словно тысячи люстр.
Ты рисовал ее грязью, кровью, водой
из копытца козьего, лужицы октября,
Обернулась она победой твоей и бедой,
Александровной, ставшей старше тебя.
Так вот, утро семнадцатого числа
Не стоило встречать одному.
Я бы тебе часы песочные принесла.
Песком посыпают лёд, чтоб идти по нему.
И ты бы разбил чертовы эти часы.
И выиграл время — не колокольчиков — а твоё,
простуженных улиц и русского рока сын.
Побелело от боли чёрное вороньё.
Шатаюсь по городу — началу твоих начал,
глажу глазами синего льда небо цвета синего льда,
а эта сцена — не сцена совсем, а причал,
а кругом замёрзшая в виде людей вода.
Выдеру из словарей это жестокое «Никогда».
Вот же он ты — шестидесятитрёхлетний и с бородой!
Нерукотворный памятник из самого синего льда
Станет к весне самой живой водой.
24.10.2023
