Личность Ивана Константиновича Айвазовского хорошо известна в кругах мировой художественной интеллигенции. Естественно, в самой Феодосии легендарная и знаменитая, сделавшая немало для процветания города, чтимая земляками из нарождающихся поколений. И он направился прямиком в особняк художника, ныне являющийся главным музеем этого города.
Феодосийская картинная галерея имени И.К. Айвазовского – одно из популярных мест для посещения приезжающими гостями. Она всегда заполнена желающими лицезреть работы мастера – мариниста и баталиста. Походив по залам, восторженно осмотрев все предложенные музеем экспозиции, вдохновленный их идеями (а картины способны сотворить и такое), Иннокентий Павлович прямиком отправился в кабинет художника. Застал он того непосредственно за написанием великого произведения, ставшего будто бы позже одним из шедевров мирового искусства живописи!
Культурное общество пока не в полной мере оценило эту вещь. Хотя поговаривали (он не раз уже слышал, в бане, естественно), что некоторые ценители, в основном миллионеры и миллиардеры, увидав, ставили ее в один ряд с «Черным квадратом» Малевича и предлагали за Кешу в море приличные суммы, в различной валюте стран мира.
Но и музеи мира не отстают. К примеру, Третьяковка заранее выделила два места у себя на стенах, в надежде, что оба произведения будут висеть в зале, где размещены картины Айвазовского.
Сделаем же описание сюжета, нарисованного на холсте великим мастером, от лица героя нашего рассказа! Давайте передадим ему слово. Пусть он нам сам расскажет, что было, а может, и не было?!
То, что сообщит сейчас Иннокентий, всего лишь его очередная, обыкновенная выдумка. Ну а мы сделаем вид, будто поверили и все это происходило на самом деле.
Скажем так! Зайдя в мастерскую, он обнаружил такую картину.
Иван Константинович, стоя у мольберта с кистью в руках, работал над сюжетом, ставшим (как мы уже вам сообщали) впоследствии знаменитым на весь мир, а именно, «Спасением Листозадова». Пред взором Иннокентия Павловича на полотне художника возникал образ разбушевавшейся стихии…
Приглядевшись повнимательнее к морскому пейзажу, он увидел нечто такое, что привело его не то чтобы в волнение или ужас… Нет! Нет! По телу мультяшки пробежала дрожь, мурашки заползали под рубашкой…
На холсте были изображены бушующее море, тонущий корабль и Кеша собственной персоной, с веником и портфелем в руках. Он сидит на исчезающих в бездне обломках, на самой верхушке мачты терпящего бедствие судна… В глазах тревога и печальная надежда на спасение!
Он с тоской взирает ввысь. Он верит в чудо! Все это художник передает зрителю так образно и правдиво, что один коллекционер редкостей, родом из России, но давно живущий в Монако, увидев картину, предложил за нее огромную кучу денег, сопоставимую с ценой небольшого острова посреди Тихого океана! Но это все было потом, а сейчас…
Среди туч и облаков проглядывал кусочек синего неба, а там солнышко, как бы символизируя то, что шанс остаться целым и невредимым есть… Он всегда есть… Надежда умирает последней!
Как известно, во всех работах Ивана Константиновича, где происходит трагедия, есть надежда на вероятное спасение.
Творец, было заметно, торопился закончить работу к приезду самого участника трагедии на море, поэтому быстрыми мазками набросал он сюжет утопания Кеши Листозадова в морской пучине.
Услышав позади себя шаги, вернее, шуршание листьев от Кешиного веника, мастер кисти обернулся на вошедшего и несказанно обрадовался!
– Господи! Каким ветром? Знаю, знаю, в бани к нам наведался. В Первушинские, поди, намылился?
– В Первушинские! Как в воду глядите, Иван Константинович! Ну здравствуйте, вот и я к вам в ба…! То есть в гости! – по-шаляпински громким солидным баритоном неожиданно для себя пропел растроганный встречей Листозадов. (Есть у него такая отличительная черта – голоса менять.)
Ему, конечно, понравилось, что запечатлеют навеки на холсте, да еще сам Айвазовский! Опять же, было бы неприятно на самом деле оказаться в такой ситуации.
Он, конечно, понимал, что это художественное видение мастера-живописца, к тому же чувство воображения у Ивана Константиновича было всегда на высоте и не имело границ. Все военно-морские баталии он рисовал на память, часто додумывая подробности от себя.
– Ну, ты пока сбегаешь в Первушинские, я закончу картину, и подарю ее тебе! Тебе же все бани шапки дарят! За твой счет… А я бесплатно. Ты же мне книги даришь, знаю, во сколько обходятся, жертвуешь ими как попало, налево-направо. Давай, но знай кому!
– Я-то, Иван Константинович, про другое! Добродетель вы наш! Зачем же утопающим‑то! – скромно так, себе под нос, роптал Кеша, не особо радуясь тому, что узрел самого себя в таком странном положении… Он на корабле‑то только по Волге ходил, в четвертой своей книге, а по морю нет… не было такого… пока.
Не обессудь, Иннокентий Павлович! Ну не в бане же тебя рисовать! Я маринист, потому будешь спасаться в море с тонущего корабля… А ведь мог бы и в морской баталии изобразить! (А сам подумал… – идея то какая! Воплощу непременно! – Авт.) Горящий, взорванный со стороны кормы фрегат, и ты прыгаешь с него на спущенный на воду баркас! Или с саблей на поясе и флагом в руках, но тоже на обломках корабля… спасающийся!
– Что вы, Иван Константинович, все меня норовите изобразить спасающимся‑то? Могли бы и в бане парящегося, с веником! Или, на худой конец, в бассейне плыву, если так воду любите рисовать.
– Не спорь, Кеша, не спорь с дедушкой Айвазовским! Сказано, на море история с тобой приключилась! Сделано! Вся страна будет любоваться, как ты спасаешься! Да и вообще, цены такой картине не будет! То есть шедевр мирового класса получится. Назовем ее просто – «Спасение Листозадова»!
До того я штук двести примерно таких уже намалевал, схожих. Серия «Спасение утопающих – дело самих утопающих!» Очень занятная тема, а главное, ведь у каждого шанс есть спастись, неба кусочек чистого специально оставляю, как бы даю бедолагам возможность надеяться на лучший исход! Во как!
В общем, пока вдохновение не пропало у меня, иди-ка ты в баню, мой ситцевый, вернее, льняной! Как будет готова, отправлю человека за тобой, придешь оценишь вещь, заодно и обмоем реликвию! А я тебе еще и сюрприз приготовил, Кеша! Как старому своему приятелю. Вторая картина с твоим участием еще лучше, только созрела, я ее пока никому не показывал, ты первый будешь! Тебя рисовать для меня одно удовольствие! Рука на высоте, сама пишет, видно, есть в тебе какая-то необычная привлекающая харизма, Иннокентий!
К читателю: наш описатель бань является другом всех живших, живущих и будущих еще не рожденных людей на земле, потому как он есть в рассказах, но его нет и никогда не было на самом деле.
<…>
Когда довольный, как говорится, «до ушей», распаренный и упаренный Иннокентий возвратился обратно в мастерскую Айвазовского, там его ожидал необычный, на его взгляд, намеком обещанный банником в парилке, но осознанный только впоследствии сюрприз!
Айвазовский, загадочно улыбаясь, поставил Иннокентия перед закрытым материей мольбертом, и на счет три сдернул с него тряпку. Палыч, увидев, что изображено на картине, обомлел, сознание провалилось, он без лишних слов упал в обморок…
Когда очнулся, почувствовал, что кто-то сверху льет на него холодную воду. Открыв глаза, узрел над собой недоуменное лицо художника и невесть откуда взявшегося Терентия Притиркина.
Рядом находились еще какие-то люди, похоже, домашние художника.
Они стояли молча, переглядывались друг с другом: мол, парень, похоже, ничего не понимает в живописи.
Терентий покосился на Листозадова, у которого помутневшие от страха, застывшие в пространстве зёнки почему‑то оказались навыкате, взирая в пустоту, затем снял с головы свою шляпу и, повернувшись к наблюдающим зрителям из числа прислуги, зачем‑то повертел пальцем у правого виска.
Наконец Иван Константинович нарушил молчание…
– Ты это… Палыч… не серчай, прими в дар как есть. В другой раз я тебя под скалой изображу, возле бушующего моря, спасенным, типа выброшенным на берег! Обещаю, вот те крест!
– Константиныч! Бога ради! Не надо меня больше рисовать у моря на скалах, на море в шлюпке и на обломках кораблей! Единственное, когда я был на море, так это валялся на пляже, грея пузо на солнце!
Отпоили чаем, потчевали вином из отборного сорта винограда, потом объяснили, мол, ничего страшного нет, что он не был в плаванье. Все у тебя еще впереди, Иннокентий, так что принимай как есть, еще спасибо скажешь! Шедевр соорудили… как ни крути! Картина века!
Листозадов тогда как‑то рассеянно отнесся к предсказанию о будущности его участия в сюжете, то есть в разыгравшемся шторме, а потом и баталии на воде, но картины взял обе, конечно, как от подарка отказываться…
Вот они пред вами, читатель, кто дерзнет намалевать на масле?
Вряд ли…! Это произведение искусства повторить невозможно! Обе картины еще ожидают своего признания, и мы верим: оно не за горами, оно близко, там, где нас ждут.
