Русь моя, сердобольная сказка…
Малахитовых елей макушки
Окунулись в небесную твердь, –
Отчего в деревенских избушках
Сердцу русскому хочется петь?
Покатилась луна на салазках,
Разрумянилась как каравай, –
Русь моя, сердобольная сказка,
Песнопеньями предков жива!
Славься, общество верных пиитов, –
Охраняй красоту языка.
Ой, ты, Русь моя, – в небо калитка,
Маков цвет да студёна река.
Умчу на электричке с Павелецкого…
Умчу на электричке с Павелецкого,
Умчу в деревню, в ласковую глушь,
Туда, где спят воспоминанья детские
В тени сливо́во-яблоневых кущ.
Туда, где цвет благоуханный липовый
Бабуля бережно заваривает в чай.
Калитка покосившаяся скрипнула, –
И я бегу родителей встречать.
Бегу, бегу махровыми лужайками, –
Порхают семицветики у ног.
Так изобильно счастье, что не жалко мне
Вплетать его в ромашковый венок.
Умчу на электричке с Павелецкого
В смородино – крыжовниковый рай,
Туда, где жизнь божественно простецкая,
Как дедов накренившийся сарай.
А электричка полотнищем стелется,
Горчит судьбины вересковый мёд. –
И бабушка вздохнула: «Перемелется…»
И буркнул дед: «До свадьбы заживёт».
Старуха дремлет на крылечке…
Старуха дремлет на крылечке,
У Бога дремлет на виду,
И каждый куст очеловечен,
Её руками. Будто вечность
Взошла лилейником в саду.
Старуха дремлет. Сон некрепок –
Горчит калиновым вином.
И смотрит Бог на грядку репы,
Избу в бурьяне и сурепке,
Худой сарайчик дровяной.
Старуха дремлет, руки свесив.
Сморил июльский солнцепёк.
Ей невдомёк, в какие веси,
Где только черти куролесят,
Приехал на побывку Бог.
Старуха – божий одуванчик,
Легонько дунь – испустит дух,
Господь всемилостивый плачет –
Дарует зрение незрячим,
Глухим раздаривает слух.
Старуха спит. Свинцовы веки,
Но тело устремилось ввысь.
Глядит Господь на человека,
На маленького человека,
И шепчет на ухо: «Проснись».
Знаешь, осень, я тебе не рада…
Знаешь, осень, я тебе не рада,
Голос твой беспомощен и тих –
В яме, за кладбищенской оградой,
Захоронен вымученный стих.
Погребён без почестей и гимнов,
Без скулёжа и без галдежа,
Был до бесхребетности любимым
Этот стих – пропащая душа.
Как теперь не опрокинуть стопку,
Рисовой кутьёй не помянуть? –
Путь к нему проложен через сопки,
Через высоту и глубину,
Через дебри, выселки, ухабы,
По барханам, дюнам, василькам.
То девчушкой падала, то бабой
В крепкие объятия стиха.
Разве можно приручить повесу,
Вертопраха ли окольцевать?
Затерялся в городах и весях
Мой стишок, разъятый на слова.
На слова, на сло́ги и на звуки,–
Старыми тетрадями пленён. –
И дрожат рябиновые руки,
Осени рябиновые руки
На погосте су́деб и времён.
Я родилась в далеком октябре…
Я родилась в далеком октябре,
Окаменели времени скрижали
С тех пор, и поезда отдребезжали,
И корабли уплыли в синь морей.
Когда голубоглаз и босоног,
То никакого счастия не надо,
Оно и так благоухает рядом
Как медуница, ласковый вьюнок.
Вот помнится, бегу за пирожком
По пять копеек к заводской столовой,
А солнце дремлет в веточках еловых
И чинно ходит по́ небу пешком.
Уютный подмосковный уголок,
А если быть точнее, то поселок,–
Понятной, беззаботной и веселой
Казалась жизнь – введение, пролог.
Года семидесятые – конец,
Так молода еще и лучезарна мама,
Стройна, черноволоса и упряма,
А рядом бесшабашный мой отец.
Карьер – сосуд из белого песка,
Наполненный студёною водою.
Никто еще не встретился с бедою,
Никто еще не вздрогнул от звонка.
Тону, тону в далеком октябре,
Окаменели времени скрижали
с тех пор, и поезда отдребезжали,
И корабли укрылись в синь морей.
На подмосковной даче в Востряково
«В деревне Бог живёт не по углам»
(И. Бродский)
Как хорошо, когда тебе пятнадцать,
И у тебя есть дедушка и ба,
И ты еще способна восторгаться
Тем, что у неба кромка голуба.
До подмосковной дачи в Востряково
Летишь электропоездом мечты,
Подумаешь – сидения дубовы,
Зато воздушна и пластична ты!
От станции – три километра полем,
Ступаешь в колокольчиковый рай,
В котором воздух росами намолен,
А травушка потворствует ветрам.
Идёшь себе, не то – дитя природы,
Не то – подросток в де́вичьих страстях,
Не метеозависим от погоды,
Не ищешь катастрофы в новостях.
Идёшь себе. Как прежде – пруд болотист,
Всё мшистее и лиственнее лес.
А солнышка полуденного оттиск
Лисичками рассыпан по земле.
Скрипучее визжание калитки,
Мурлыканье соседского кота.
Ты чувствуешь любовь в переизбытке
И та любовь не может перестать.
Она ночует в глади васильковой,
А по утрам над крышами парит, —
На подмосковной даче в Востряково,
Где каждый шорох с Богом говорит.
Как хорошо, что на исходе дней…
Солдатам убиенным не узнать
По ком скорбят заплаканные ивы,
И журавлиный клин неторопливо
Баюкает небес голубизна.
Баюкает небес голубизна,
В ней каждый атом дивен и лазорев.
Раскинь крыла́ как паруса над морем, –
Там пенится курчавая волна.
Там пенится курчавая волна,
Клеймит ярило жаркими лучами.
А клин летит – его полёт нечаян.
И смерть нечаянна. Безвременна,
шальна.
Безвременна. Глухи́ её шаги.
Таится согляда́таем пугливым.
Как хорошо, что все у Бога живы,
И даже тот, кто в рубище погиб.
Как хорошо, что на исходе дней,
Весна и лето будут неизменны.
Придут живые у́мершим на смену
И кто-нибудь придёт на смену мне, –
Напишет лучше, звонче, горячей.
А я, сорвавшись с мраморных петуний,
Застыну, словно бабочка-шептунья,
У юного пиита на плече.
О Родине писать я не умею…
О Родине писать я не умею,
Я с Родиной молитвой говорю,–
Ее ветров беззвучием немею,
Студёностью ключей животворю.
Как на погосте хлюпенькая верба
Страдальчески заглядывает в высь, –
Так Русь крестами окунулась в небо,
Отмаливая мертвых и живых.
Кликушествуют вещие метели,
Свирепствуя в окопе над бойцом, –
Так прадед упокоился под Ельней,
А правнук лёг под Северским Донцом.
Казалось бы, шагнув через столетье,
Душой преобразился человек,
Но то, что недобито в сорок третьем,
Перекатилось в двадцать первый век.
О Родине писать я не умею,–
Я с Родиной как с речкой говорю,
Благоуханьем трав ее пьянею,
За маковки церквей благодарю, –
А кровь ее божественным еле́ем
К Победному стекает алтарю.
Иосифу Бродскому
Как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево… (И. Бродский)
Исакий спит. Его как будто нет,
Нева, брыкаясь водами, лютует.
Судья спросила: Кто ты?
– Я – поэт.
Она яри́тся: Кто ты?!
̶ Я – поэт.
̶ Профессии такой не существует.
И смехом разродился зал суда,
Исторгнув прах из дьявольского чрева,
Но он так верил в Божью благодать,
И он так ждал, блаженнейший, когда,
Качнувшись вправо, жизнь качнется влево.
О, как далек любимый Ленинград!
Не взять билет в его родные кущи,
Пропитан Воскресением слову́щим
Исакий. Достаёт небесных врат
Александрийский столп, живой и сущий.
Прости меня! О, Родина, прости!
Твоё лицо как выщербленный камень,
Любовь к тебе не уместить в горсти́,
Она щедра пшеничными хлебами,
Моя любовь студёный ключ и пламень.
Прости меня! О, Родина, прости!
Я вынужден, подобно пилигримам,
Скитаться по нелю́бым уголкам.
Они красивы, да, но Божий храм,
Сокрыт на землях Родины любимой,
Всё прочее – и тлен, и скорбь. Незримо
К твоим припал я, Родина, рукам.
Страдаю ли? Тебе ль не знать о том,
Как страшно там, где нету переправы,
Как страшно тем, кто не увидит дом.
Но погибая в море, за бортом,
Я верую, пусть не сейчас – потом,
Качнувшись влево, жизнь качнется вправо.
