Гражданская война была и останется кровоточащей раной нашей истории, сколько бы лет ни прошло со времени её окончания.
У всех нас одна судьба – Россия, и потому во имя её блага надо говорить только правду, какой бы горькой она ни была.
Барон Врангель и беститульный есаул Семенов были сослуживцами по Первому Нерченскому полку Первой Забайкальской казачьей дивизии во время Первой мировой войны. Обе эти личности неординарные, оба стояли на твёрдых контрреволюционных позициях, оба отличались безмерным тщеславием, хотя и не без способностей, как военных, так и организаторских. Но способности – не талант, и в этом их трагедия. Всего в них, как в каждом русском, было понамешано.
Они терпели друг друга только по обязанности. И при первом же случае разошлись навсегда. Боевой славы забайкальцы под водительством барона не сыскали. И он покинул их, окунувшись в более близкие ему интриги в Ставке. И уже совсем понятно, почему он устранился от судеб забайкальцев, устремившихся домой в декабре 1917 года.
<…>
После революции Врангель, выражаясь языком того времени, «потерял себя», а попросту сбежал в «уютный» Крым от борьбы, где так приятно разглагольствовать о любви к родине с тогдашним бомондом. Он подстраивал так, чтобы его просили, тогда как Семенов сам «впрягался», нисколько не боясь поговорки, что умного просят, а дурак сам навяжется. Энергичный и смелый – этого у него не отнимешь, он за три года войны заслужил четырнадцать боевых наград.
Пока Врангель «искал себя» в изысканном окружении в Ялте и Ливадии, Семёнов разработал план захвата левого флигеля Таврического дворца и уничтожения одним махом всего большевистского ядра во главе с Лениным, и предложил его Керенскому. Но тот, воистину «Павлин в галифе», волею случая вознесённый на политический российский Олимп, с возмущением отверг его предложение, распинаясь об окончательной и бесповоротной победе демократии в стране. От безудержного славословия у Семенова разболелась голова. Из кабинета премьера он вышел мрачный, как после отпевания. Керенский смотрел ему в спину, скрестив руки на груди.
Отвергнутый Керенским, Семенов начал действовать самостоятельно весьма оригинальным способом. Для того чтобы пробраться в Забайкалье, он прицепил на рукав гимнастёрки нашивку Петросовета и прикинулся лояльным Советской власти. Сергей Лазо, будучи в то время комендантом Иркутска, поверил «слову офицера» и пропустил в Читу «революционно настроенного есаула», как прежде поверили генералу Краснову. Но оба в «благодарность» организовали кровавые мятежи.
Каждый из них хотел быть только первым, не желал усмирить свои амбиции ради общего дела. Врангель отклонил предложение польской стороны о едином командовании, так как не мог представить себя вторым после Пилсудского, лелея авантюристическую мечту объединения всех антибольшевистских сил юга России и Северного Кавказа для похода на Москву, а Семёнов видел себя освободителем России от «красной чумы», конечно, без Колчака. После захвата власти в Чите он намеревался «безостановочно двигаться» на соединение с Дутовым и Калединым, будто впереди был один переход, а не половина восставшей России. Планы у есаула были генеральские. Но жизнь сурово карает за прожектёрство. Семенову так и не удалось продвинуться дальше Читы, а Врангель после нескольких поражений за пределами Крыма вновь вернулся к идее военного союза с Польшей, да и то в половинчатом виде – командовать будет французский генерал. Отказ Пилсудского не заставил себя ждать, так как гетман к этому времени был уже наслышан о едва ли не главной роли Врангеля по разложению Ставки Деникина, когда склоки барона подорвали боевой и моральный дух «добровольцев».
Ни стратегическим мышлением, ни полководческим талантом они не обладали. Оба терпели поражения от равных, а то и меньших сил красных.
Подобно Врангелю Семенов готов был продаться кому угодно, хоть черту, лишь бы сохранить прежние порядки. С этой целью он раздавал концессии на разработку забайкальских золотых, медных, оловянных рудников, угольных шахт и лесных богатств иностранным толстосумам, будто у самих никогда не было ни ума, ни способностей добывать, выращивать, перерабатывать, строить.
<…>
О покойниках, якобы, плохого не говорят, но правду говорить надо, иначе есть угроза погрязнуть во лжи. А историческая ложь самая опасная, поскольку растягивается на века и своим шлейфом – или сладким, или горьким – отравляет жизнь последующих поколений.
<…>
А в чём была, собственно, суть всей российской смуты? Да в том, что произошло ИЗЪЯТИЕ власти, собственности и сословных привилегий у господствующего класса, с чем он никак не мог примириться и вверг страну в жесточайшие беды. В этом. И только в этом «идеология» белого движения и не надо лукавых патриотических придумок. Как сказал мудрец: «Нет твёрже убеждений тех, которые основаны на выгоде. Они безапелляционны и решительны, как бы ни были противны разуму».
При слове «товарищ» господа буквально белели от ярости и теряли благородство. Достаточно вспомнить хотя бы эти строки, ставшие едва ли не гимном отмщения восставшей черни: «И мы посмотрим, чья же кровь красней, когда наш эскадрон в Ростов вернётся». Вернулся. И все увидели, что кровь одинаковая. Русская. Алая. Цвета знамени, под которое поднялось пол-России, а под белым и миллиона не набиралось. Остановиться бы. Войти в согласие, подумать о последствиях вооружённого противостояния. Да куда там! Они двинулись освобождать Россию от большевизма, опять-таки немало лукавя. Большевиков на день 25 октября было всего-то 11 тысяч! Задуматься бы крепче, почему их отторгает народ и Родина, в адрес которой было брошено, что она «безобразно оскалила рот». Если по высшим понятиям Родина – это мать, то становится жутковато, а материнское наказание вполне соразмерным вине перед нею. Хотя многие передовые люди тогда сказали себе – «Прошлое умерло, да Россия остаётся».
