. . .
Кто-то рассказывал, что в Ростове-на-Дону… Или, может быть, в Таганроге… Не помню точно, и никого не хочу обидеть. В общем, рассказывали, что в каком-то крупном южном городе открыли мексиканский ресторан.
И все в нем – такое аутентичное. По подоконникам стоят кактусы. Меню исключительно мексиканское: фахитос, буррито, гуакомоле, фасолевый суп с перцем чили… Восемнадцать сортов текилы. На столах в графинчиках – соус сальса. В корзиночках – начос. Макай на здоровье, сколько хочешь. Комплимент от ресторана. Даже посуда вся в мексиканском стиле.
Официанты бегают в мексиканской одежде. На брюках бахрома, рубашки со змеями и черепами, вышиты бисером. На сцене музыканты парятся в пончо и сомбреро. На гитарах нарисованы все те же кактусы и черепа… И поют:
— Владимирский централ! Ветер северный!..
Владимирский централ! Зла немерено!..
. . .
А еще рассказывали, что в Главном здании МГУ был и такой случай.
Жил там в общежитии мирный шизофреник. Он всегда хорошо чувствовал, когда его начинает, пользуясь профессиональным сленгом, «накрывать шуба». В таком случае он тихо-мирно спускался на первый этаж, где были телефоны, и спокойно звонил по хорошо знакомому номеру скорой психиатрической службы. Мол, приезжайте скорее, меня крыть начинает…
И вот однажды весной, когда, как известно, особенно часто случаются приступы психических заболеваний, он почувствовал, что вот оно – приближается. Он, как обычно, спустился на первый этаж, позвонил куда обычно… Но наверх уже не пошел, а стал ждать бригаду скорой психиатрической помощи в сторонке на первом этаже. А тем временем…
Другой студент, спортсмен-байдарочник, готовился к первому в том году походу, то есть к спуску по реке. Он проверял после зимы снаряжение и оборудование. Достал и лодку-байдарку. Развернул, а она в маленькой комнатке не помещается. Он сообразительно вынес ее в просторный коридор, там собрал и начал проверять. Залез в нее и смотрит, нет ли где каких повреждений. А тем временем…
Бригада скорой психиатрической помощи подъехала к МГУ и, не заметив мирного тихого шизофреника, поднялась на этаж. Им ведь давно был знаком номер его комнаты. Выходят санитары из лифта и видят, что посередине пустого коридора стоит лодка. В лодке сидит спортсмен и вроде бы даже гребет веслом. Санитары его, недолго думая, и скрутили… Причем спортсмен-байдарочник оказался крупный, сильный, долго сопротивлялся, брыкался, пихался. Но с санитарами не забалуешь, его скрутили и отвезли в клинику. А тем временем…
Мирный шизофреник сидел и ждал, когда же его заберут. Не дождался и пошел снова позвонить. Спрашивает, когда, мол, уже терпеть нет сил… А ему в ответ, мол, по нашим данным, вы уже давно в палате отдыхаете, процедур ожидаете…
В общем, прислали новую бригаду, забрали мирного шизофреника, положили в больницу. А спортсмена-байдарочника еще не скоро выпустили. Такие в 80-е годы были правила и условности.
. . .
Рассказывали, что еще в 80-е годы в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где в основном учились иностранцы, немногочисленные русские подшутили над студентом из африканской страны Зимбабве.
Один говорит:
— А ты знаешь, что был в XIX веке такой русский поэт Фёдор Тютчев, так вот он написал стихи о твоей родине Зимбабве?
— Да не может быть! – не поверил африканец.
А остальные русские сразу закивали головами и чуть не хором прочли:
— Умом Зимбабве не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Зимбабве можно только верить.
Зимбабвиец чуть не расплакался.
— Это же надо, — говорит, — как русский поэт, никогда не бывавший в Африке, так точно передал сущность моей родины, воплотил в стихах ее истинную душу! Как же это точно!
. . .
Когда я в 90-е годы учился в Институте кинематографии, был у меня любимый учитель. Преподаватель Истории изобразительных искусств Василий Григорьевич Кисунько.
Встречаю его как-то на перемене в фойе, а он смеется в голос.
Я говорю:
— Что случилось?
А он:
— «Последний кушать»…
Я спрашиваю:
— Что значит «Последний кушать»?
Он:
— А вот угадай, что такое «Последний кушать».
Я подумал-подумал и говорю:
— Сдаюсь, не знаю…
— А вот я догадался… — и рассказывает. — Мне сейчас один иностранец экзамен сдавал… И все время говорит: «Последний кушать», «Последний кушать»… Я долго не мог его понять, что он хочет сказать, но потом понял. Он так называет «Тайную вечерю». И ведь, действительно, — последний кушать…
. . .
Мой отец рассказывал, как в 50-е годы служил в армии – в Забайкалье, в Читинской области. Так вот, с ним в части служил солдат из местных народностей, который отличался отменным аппетитом. А точнее, феноменальной прожорливостью. Он в столовой съедал все, что ему давали, потом добавки просил, а потом еще и подъедал за всеми другими солдатами, что они не доедали…
И вот их офицер как-то в бане заспорил с другими офицерами. Мол:
— Вот не поверите, у меня в роте есть боец – такой прожорливый, что при случае за один присест может съесть целого барана.
А овцы были в Читинской области тогда главной сельскохозяйственной живностью. Привезти в военную часть барана – не было проблем. Тем более, его съесть.
Офицеры в бане не поверили коллеге.
— Врешь, — говорят. – Никто не съест барана за один присест. Врешь!
А наш офицер в ответ:
— Съест и не моргнет! Спорим на ящик коньяку.
— А спорим, — ему в ответ коллеги.
Слово за слово – заспорили.
С утра наш офицер сам засомневался, не погорячился ли он вчера в бане спьяну. Подходит он к своему прожорливому солдату и спрашивает с некоторым трепетом:
— Ты, если что, барана съесть за один присест сможешь?
— Смогу, — отвечает солдат. – Нет проблем.
— Ну тогда сегодня вечером готовься. После ужина из столовой не уходи. Будешь есть барана.
— Как скажете, товарищ старший лейтенант…
И вот наступает вечер. Ужин. Солдат этот, как обычно, съедает две порции, потом подъедает за своими товарищами… А в это время привозят в часть барана и ящик коньяку. Коньяк ставят в сторонке, а барана тем временем забивают, освежевывают, разделывают по всем правилам кулинарного дела… И все его мясо запекают на трех большущих противнях.
Столы и стулья, что были в столовой, убирают в сторону, оставляют только один стул и один стол посередине. Словно ринг получается. За столом на стуле солдат сидит, вокруг столпились возбужденные офицеры.
Выносят первый противень. Дают солдату вилку. Он просит:
— Дайте лучше ложку.
Дают ложку.
Солдат так аккуратненько поддевает кусок мяса с краю, ест. За тем другой кусок… Третий… Так, словно газонокосилка, съедает первый рядок. За ним – другой. Третий… И так съедает весь противень баранины.
Ему несут второй. Он так же не спеша съедает и его.
Несут третий, последний.
Боец ест мясо рядок за рядком…
И вдруг на середине последнего противня останавливается. Ищет глазами своего офицера. А все возбуждены, как будто на спортивном матче. Коньяк стынет… Съест – не съест?
Солдат находит глазами своего офицера.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? – смотрит жалостно.
У офицера все внутри опускается. Неужели не съест? А коньяк-то стынет… Целый ящик!
— Разрешите обратиться?
— Что такое? — спрашивает дрожащим голосом офицер. – Обращайся.
— Товарищ старший лейтенант, — обращается боец жалостным голосом. – Вы утром говорили, что мне сегодня барана есть…
— Да.
— Так я вот так тут по мелочи сейчас как нажрусь… И боюсь, что уже барана-то целого съесть не смогу…
. . .
Рассказывал один знакомый, как он в 80-е годы отдыхал в хорошей большой компании в лесу с палатками. Припасов было много, жили долго… И вдруг обнаружили, что консервная банка с селедкой слабого посола вспухла. Были в то время такие большие консервы – размером с хорошую тарелку. Ну, вспухла, значит пропала, испортилась. Выбросили ее в мусорную кучу…
А тут вдруг поутру из леса выходят две девушки и спрашивают:
— Вы не знаете, где здесь селедка эс-пэ?
— Приятель мой переспрашивает:
— Селедка эс-пэ? Слабого посола? Так пропала селедка, вспухла… Выбросили мы ее.
— Нет, вы не поняли, — отвечают девушки. – Нас интересует селёдка эс-пэ…
— Так я же и говорю: пропала селедка, испортилась, выбросили ее… Банка вспухла…
— Да нет же, нас интересует слет КСП! Клубов самодеятельной песни!
— А-а-а… — понял наконец мой приятель, — Нет, не знаю, где здесь слёт КСП…
А потом все-таки добавил на всякий случай для ясности:
— А селедка пропала… Выкинули ее…
. . .
Есть у меня в Краснодаре знакомый… Не друг, даже не приятель, так – знакомый. Провинциальный книжник со стажем – когда-то из Москвы книги возил, продавал с лотка на центральных улицах Краснодара. Не столько ради заработка, сколько для того, чтобы можно было их перед продажей прочитать самому.
Так вот он однажды признался:
— Я смерти не боюсь… Вот только обидно очень: я умру, буду лежать в могиле, а в это время напишут и издадут множество новых книг, а я их прочесть уже не смогу…
. . .
Мой знакомый краснодарский журналист и издатель, сам человек не бедный и не чуждый бизнеса, как-то заметил:
— Вот не зря про новых русских рассказывали анекдоты. У богатых людей, действительно, какое-то особенное мышление. Они мир чувствуют как-то по-своему…
Оказалось, он на днях встретил своего знакомого бизнесмена, и тот предложил подвезти его на своем «Мерседесе». А был теплый краснодарский сентябрь, не жарко уже, но еще немного душновато. Приятель-бизнесмен открыл люк в крыше автомобиля. Моего знакомого журналиста приятно окатило потоком освежающего воздуха.
— И я сразу представил себе, — рассказывал он мне, — как вот было бы здорово в таком автомобиле, с открытым люком, ехать летним вечером вдоль берега моря, где-нибудь в Туапсе или Адлере…
Он тут же поделился своими ощущениями с приятелем-бизнесменом. Ответ удивил его: — Да, летом хорошо… Летом купим кабриолет!
