. . .
Мне наша комната приснилась кораблём:
Венгерский ром, и сухари, и мы вдвоём
Из декабря в январь переплываем
Без поцелуев, возгласов, гостей…
Волна. Мы промокаем до костей —
И комната становится трамваем.
Мороз, луна. Куранты: новый год.
Ведь и у нас на полочке живёт
Колючее зелёное растенье.
Пусть кактус будет ёлкой — мы вокруг
Закружимся, не выпуская рук, —
И так пройдёт скользящее мгновенье.
. . .
Желание уснуть, увы, неразрешимо.
Угрюмый мотылёк порхает над столом.
Вчера моя судьба шутя прокралась мимо,
Пока я задремал, мечтая о былом.
Мы ужинали здесь. Ещё остались крошки
на высохшем столе. И от тарелок след.
И тихо надо мной невидимые мошки
Танцуют никому не видимый балет.
. . .
Душа во тьме, в душе неразбериха,
То скучно мне, то хочется еды…
А на луне живёт моя волчиха,
Зовёт любить, хоть волосы седы.
Там чёрный дом выпячивает угол,
Едва ли понимая, как он стар,
Когда она плюёт на тёплый уголь,
Как джина, вызывая слабый пар —
Чтобы окно разбитое намокло,
Чтоб видеть холодеющей спиной,
Как проступают строчками на стёклах
Слова, давно написанные мной.
БАЛЛАДА ОБ УСНУВШЕМ МАШИНИСТЕ
Машинист задремал. Перед ним расстилались поля,
Перелески и горы. Дремала родная земля.
Лишь один пассажир в темноте не пытался уснуть –
Он обдумывал путь, но не этот, а пройденный путь.
Перед ним перелески подруг пробегали, шурша,
Музыкальные термины сыпали с карандаша,
Окликая друг друга на тысячу разных ладов,
И какая-то муть оседала на дне городов.
Он селился в кварталах, где шумно, и где тишина,
Он питался луной, но боялся упасть из окна,
От лица бедолаги шарахались блёклые дни,
Он озвучивал вирши, но слушали стены одни, —
И тогда он срывался и рвался уже пополам,
По каким-то следам, коридорам, вокзалам, полям…
…Расстилалось туманное нечто, промозглая дрянь.
Предстояло прибыть в городок в несусветную рань,
Но хотелось покоя. Тем более, кто-то не спал.
И тихонечко поезд пошёл в направлении шпал.
«Чем же это закончится?» — всхлипнул смешной
пассажир
И под голову, вместо подушки, вагон положил.
. . .
Свет холодных огней
Над вечерней Москвой потух.
За окном – темнота, а в ней
Тополиный пух.
Он войдёт в твою комнату,
По обоям твоим шурша.
Он забьёт все щели,
Чтобы ты жил, не дыша.
Свет холодных огней
Растворился в душе твоей.
Раствори окно, потому что там –
Темнота, а в ней
Миллионы домов
Молчат миллионы лет.
Миллионы слов
Угасли. Их больше нет.
Ты запомнишь тот день,
Когда убежал сюда,
По одной примете:
Хотелось услышать «да»
На любой вопрос,
Тобой не заданный вслух.
За окном зима, а в ней –
Тополиный пух.
Помнишь, как, задохнувшись,
Раздвигая губами мрак,
Ты шептал: дай мне знак, Господи,
Дай мне знак.
. . .
Любил, ненавидел, теперь принимаю такой,
какая досталась. Как почту, учусь принимать.
Ты стала двором, перекрёстком, рекламной строкой
советского детства, священная родина-мать.
Простое приветствие тех, кто уплыл далеко
по морю, по светлому небу, по склону зари.
Стоишь на песке, принесённом великой рекой,
не смея сказать бесконечному утру «замри!»
Как родина любит, как мать обожает детей,
я знаю из книг, по которым учился читать.
Но книги друзей, как кораблики в водах летей-
ских, тихо плывут, обращая течение вспять.
