В процессе продвижения вдоль рядов с прилавками, заваленными товаром, в первую очередь развешанными где, как и куда можно различными китайскими и турецкими шмотками, его глаз вдруг блеснул линзами и зацепил взглядом многочисленные висящие заплечные рюкзачки, без которых сегодня редко кого можно встретить, особенно в аэропортах, вокзалах и в других местах передвижения людей.
– Меня словно озарило! Вот то, что нужно! Давно ведь хотел поменять рюкзачок‑то… а как не попасть впросак? Вон продавец уже бежит от братьев, хромая на одну ногу, сейчас начнется…
– Дорогой…! – еще метров за десять заорал продавец. – Я здесь! Не убегай, дорогой! Не уходи! У брата был…
«Его товар», – догадался Палыч, прикидывая, какой выбрать из обширного предложения, а главное, как не прогадать при сделке.
– Сколько вот этот? – Кеша, по давней привычке прищурившись (как всегда, когда начинает торговаться), указал запыхавшемуся Абдуле пальцем на приглянувшуюся вещь.
– А сколько ты дашь? – вопросом на вопрос ответил Абдула (полагая, что если парень с деньгами, то не поскупится, если, наоборот, скупердяй, отдаст как есть).
– Как сколько? – простовато, вроде как опешивши, ответил Палыч, давно зная, что именно так восточные торгаши прощупывают карман, а заодно и характер закупщика.
Он прекрасно понимал, к чему вопрос, и всегда реагировал на такую уловку своим, выверенным годами способом. Тут не важно, есть ли необходимость в приобретении вещи, таких сейчас повсюду завались. Не купишь выгодно здесь, обязательно купишь в другом месте. Ему важна суть происходящего процесса…
Иннокентий прикинул: вещь с виду неплохая, стоит примерно тысячи две с половиной, край три. Это на рынке, в магазине все восемь, не менее. Но в руки рюкзак пока не брал, делал вид, что, мол, просто так спросил, а на самом деле тот ему не нужен вовсе…
– Сколико дашь, уважаемый? – поинтересовался торговец, отдышавшись и приняв наконец подобающий вид. В стоящем пред ним очкарике он видел простачка-недотепу, явно впервые пришедшего к ним на рынок.
В душе Абдула уже потирал руки: мол, облапошу его сейчас, точно тысячи три можно с такого содрать, а то и больше…
– Сто рублей дам, племянничек! Сто, не более, потому как он и ста не стоит!
Абдула мгновенно обиделся и произнес:
– Ты что дядя? Таких цен давно нет! Ты, дядя, с луны, наверно, свалился? Ты давай справедливую цену предлагай.
И начал перечислять невыгодные для него затраты, в частности, объяснил «несведущему в торговом деле покупателю» стоимость привоза из-за рубежа (логистика), напомнил о курсе валют (волатильность), о цене аренды (жадность владельцев) и привел множество других факторов, не позволяющих ему отдавать вещь даром.
Тогда Иннокентий, дабы поддержать разговор, попытался объяснить, что в магазине, а значить, и на рынке, цену назначает продавец, а не покупатель.
– Понятно, – говорил Кеша, – что на базаре торг приветствуется! Я и сам люблю пообсуждать. Но с чего‑то надо начинать, раз вы не говорите стоимость? Вот я и предложил целых сто!!! А мог бы и рубль, а то и все десять. Ведь вы, уважаемый… (это уже Кеша так начал разговаривать. –
Авт.)
– Так вот, вы, уважаемый, – повторил он давно «понравившееся» ему рыночное обращение, – не сказали, почем у вас рюкзак! А ведь я первый спросил.
Торговец призадумался: «Скажу три, этот точно не согласится, жмот, видно, большой, уйдет ведь. Две бы сошло, все равно нет сегодня торговли. Но как‑то мало, вот за две с половиной бы продать…»
– Ну ладно, так и быть, – смягчившись, произнес Палыч. – Тысячу дам за рюкзачок, давай его сюда, посмотрю хоть, а то и того не стоит!
– Тысячу?! Вы чего, уважаемый? Спятили! Такую цену предлагать, сейчас нет таких нигде! Ну и хитрец ты, дядя! – воскликнул, негодуя, Абдула, при этом сам немедленно полез доставать откуда‑то из-под тюков точно такой же рюкзак, как тот, что висел на виду, то есть для обозрения. Достав его из кучи других различных, он начал потрясать им перед носом Кеши как флагом, поясняя, какой это надежный и замечательный предмет, купив который проходимец этакий, спрятав хитрую рожу за очками, будет носить его вечно. Последние слова он произнес на своем родном языке, но Кеша понял это и без перевода.
(Отметим, иностранец говорил с сильным среднеазиатским акцентом, но автор не стал в рассказе ломать и коверкать русские слова, а опишет ситуацию понятным читателю языком.)
– Две пятьсот! Забирай и уходи… Я бы и торговаться не стал, но ты у меня сегодня первый покупатель.
Иннокентий взял в руки торгующуюся вещь, потом взглянул на такой же, висящий на стенке для обозрения, и тут же сообщил незадачливому торгашу:
– Ты, брат, хитер, я смотрю! Рюкзак‑то такой же с виду, но размером он меньше!
– Так нельзя! Я понимаю, что рынок, но давай мне снимай вон тот, – указал он рукой на оригинал, – и я тебе дам тысячу пятьсот в российской твердой валюте, наличными.
При этом он достал портмонет, вынул купюры, показал их и спрятал обратно.
Торговец, несколько остыв, вначале огляделся, не слышит ли кто их разговор, затем с удивлением посмотрел на Кешу, потом на рюкзак, еще раз зачем‑то посмотрел по сторонам и полез снимать приглянувшуюся покупателю вещь, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор.
Кеша внимательно оглядел рюкзачок, мысленно запихав туда весь свой банный атрибут, включая веник (после бани, когда тот сырой, можно безболезненно для листочков), вытряхнул из него какие‑то прессованные бумаги и полиэтилен, проверил замки, лямки и, посмотрев на торговца, вновь доставая из кармана деньги, произнес окончательный вердикт:
– Дам я тебе за него, уважаемый, две тысячи наших родных, подкрепленных нефтью и газом, отечественных надежных рублей! Ты ведь сам мне предложил первый оценить эту вещь.
– По-моему, цена справедлива! Значить, договорились…
И он торжественно передал деньги оторопевшему от такой наглости Абдуле, закрепив сделку рукопожатием.
Закинув покупку одной лямкой на плечо, он двинулся дальше, услышав вслед иностранные слова, что‑то вроде «хийлагар ты, дядя…»
