В ТОМ ВРЕМЕНИ
В том времени, не знаю сколько дней
живущем только в памяти моей,
закрыв глаза, я вижу наши лица.
Свет ночника струится в темноте,
и синим пламенем на газовой плите
горит огонь, и чайник кипятится.
Там есть два стула, зеркало, кровать,
с которой нам не хочется вставать,
пружины всхлип, и лающие глухо
дворовые собаки за окном,
и высоко, под самым потолком,
невесть откуда взявшаяся муха.
Дымится кофе в кружке жестяной.
На мне кусачий свитер шерстяной.
И это ли не счастье в полной мере,
когда я отпираю дверь и ты,
божественной не пряча наготы,
выходишь проводить меня до двери?
Пусть всё останется как было, как тогда,
в те памятные, прежние года,
где мы ещё так молоды. Пусть бьётся
настойчивая муха о стекло,
хотя давно то время истекло,
закончилось и больше не вернётся.
В ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ
Запах молока и хлеба.
Было время, да умчало.
Лето. Радуга до неба.
Детство. Самое начало.
Вьются волосы упрямо.
«Ну ка, солнце, ярче брызни!»
Репродуктор. Утро. Мама.
Это было в прошлой жизни.
Школьный двор. Друзья до гроба.
Мел. Пенал. Тетрадка в клетку.
Парта. Пятый класс. Учёба.
Сочинения. Отметки.
Классиков живые строки.
Не печалься и не кисни.
Не доделаны уроки.
Это было в прошлой жизни.
Катит поезд по наклонной
вплоть до станции конечной.
Вот ты юный и влюблённый
улыбаешься беспечно.
Вот оно, должно быть, счастье.
Что ж ты смотришь, с укоризной?
Раскололся мир на части.
Это было в прошлой жизни.
Годы… Годы… Все короче,
все задумчивей, и строже.
Жизнь сжимается до точки,
как шагреневая кожа.
Откипела и остыла.
Не ропщи и зубы стисни.
Это было. Это было.
В прошлой жизни. В прошлой жизни.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ. ЛОШАДКА
В этот день я проснулся взрослее на год, и тот час
увидал из своей зарешеченной детской кроватки,
на блестевшем на солнце полу, инородный пластмасс –
как в сюжете Петрова & Водкина – красной лошадки.
И в момент этот скорбный угас весь мой праздничный пыл.
Я смотрел на лошадку и думал: ну это уж слишком!
Ведь я помню, что мамой, давно, к дню рождения был
мне обещан не конь беспонтовый, а плюшевый мишка.
И я тихо заплакал от горя, повесив на стул
было взятые мною штаны, и поджавши коленки,
в одеяло плотней завернулся и снова уснул,
отвернувшись навеки от мира жестокого к стенке.
Я не слышал, как мама о чем-то шепталась с отцом,
торопясь выходила куда-то и снова входила,
как отец надо мною склонялся с серьёзным лицом,
и в открытые окна июньское солнце светило.
А когда я проснулся опять, горемыкой в пять лет,
прояснилась печаль, наконец, на лице моём хмуром.
Ведь сидящий напротив, в родительском кресле предмет,
был медведем огромных размеров, прекрасным и бурым!
СКАЗКИ ДЕТСТВА
Это было когда-то давно, в незапамятном веке.
Были кисельными берега и молочными реки.
За окном, наметая сугробы, крутили метели.
И всю ночь надо мной гуси-лебеди в небе летели.
Танцевала позёмка под звуки волшебного рога.
Между сосен петляя, звала, уводила дорога —
от вселенской тоски и хандры дармовое лекарство —
далеко-далеко за моря, в тридевятое царство.
А потом вдруг как по волшебству всё куда-то уплыло.
Было утро наполнено солнцем и запахом мыла.
Сказки детства стирались из памяти, но ещё долго
слышал я голоса вещей птицы и Серого Волка.
И другие дороги вели в неизвестные дали
и меня за собой в предрассветные сумерки звали.
И герои из сказок, покрытые времени пылью,
обретали живые черты. Становились реальностью. Былью.
91-Й
Я помню: год почти был на исходе,
а перемены зримы и близки.
Под мантры о бесправье и свободе,
мы свою землю рвали на куски.
Вставала ночь и сон тяжёлый длился.
Синюшный, измождённый, испитой,
в тягучей тьме печальный дух носился
над проданной, оплёванной страной.
Она сжималась, как шагреневая кожа,
кукожилась, секлась, и вместе с ней,
как оказалось, мы сжимались тоже
до среднестатистических нулей.
До ренегатов с памятью короткой.
До полной пустоты, до чёрных дыр
коммерческих ларьков с палёной водкой
в прорехах улиц, превращённых в тир.
До шантрапы известного фасона.
До формулы «такие времена».
До шлягеров попсовых и шансона,
звучащего из каждого окна.
До ветеранов, харкающих кровью,
внезапно оказавшихся на дне.
До девочек, торгующих любовью.
До мальчиков, погибших на войне.
В МУЗЕЕ
Метафора амфоры,
древнего быта осколки –
аллюзия времени.
Музейная пыль сродни
космической пыли.
Тени исчезнувших цивилизаций
взывают из темени
прошлого: стойте!
Мы тоже когда-то, как вы
любили, мечтали,
мы были!
Воины и мореходы,
простые крестьяне, строители…
Мастер, корпевший над статуей,
как твоё имя?
Мира навеки ушедшего
безымянные жители
смотрят на нас с фаюмских портретов
глазами живыми.
